laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Category:

Павел Шабанов. "Портрет на фоне Вологды №…"


Воспоминания о Шаламове вологодского журналиста и писателя Павла Шабанова. Напечатаны в еженедельнике Русский Север, №21, июнь 2007 года, а также в книге: Шабанов П.П. "История города Вологды. Чёрное зеркало". Вологда, 2008, - "Краткое жизнеописание Варлама Шаламова, гимназиста, студента, журналиста, литератора, зэка и всемирно известного писателя, родившегося в Вологде 18 июня 1907 года от Рождества Христова".
Свидетельство Шабанова подтверждает наблюдение за Шаламовым советской тайной полиции на протяжении даже тех лет, когда тот, совершенно беспомощный, пребывал в доме престарелых. Вся послелагерная жизнь Шаламова прошла под надзором различных карательно-репрессивных служб Большой зоны. Советский режим не признал Шаламова ни побежденным, ни перебежчиком, и чутье подсказывало ему верно.
Публикуется при содействии автора belorizec

__________

"Вологодская легенда начала XXI века, записанная 9 апреля 2007 года на фуршете после очередного заседания Вологодского союза писателей-краеведов...
В 70-х годах на Соборной горке с этюдником разместился художник, пишет пейзаж. Подходит к нему высокий голубоглазый старик, дает некие советы живописцу. Художник вполне резонно спрашивает:
- А ты кто такой?
Старик с достоинством отвечает:
- Я тот, кого через 10 лет будет знать весь мир.
Несколько лет спустя художник понял, что разговаривал с самим Варламом Шаламовым...
Мгновенная реакция слушателей, среди которых были я и нынешний куратор мемориальной экспозиции Шаламова Римма Анатольевна Рожина: "Этого не может быть!"
Во-первых, Шаламов в последний раз был в Вологде в 1934 году (по другим данным - в 1935). Во-вторых, ни при каких обстоятельствах битый зэк не стал бы себя вести, как дешевый фраер. И в третьих...
Прошло относительно немного времени и стал известен первоисточник, послуживший основой этой легенде-перевертышу.


Году примерно в 1979 художник Ян Крыжевский на Соборной горке писал пейзаж, и в это время к нему подошел Борис Непеин, вологодский краевед с приличным "гулаговским" стажем.
- Вы бы, молодой человек, написали вот этот дом.
- А что особенного в этом доме?
- В этом доме родился и жил Варлам Шаламов.
- А кто это?
- Это человек, о котором через 10 лет будет знать весь мир...
Ян Крыжевский кинулся к искусствоведу Марине Вороно, в результате чего и возродился из небытия "дом Шаламова".

* * *

В 2007 году к директору Вологодской картинной галереи Владимиру Воропанову пришли культурологи, выпускники филфака Вологодского Педуниверситета, которые, когда им предложили посетить экспозицию дома Шаламова, спросили: «А кто такой Шаламов?»
Не будем строго судить поколение «пепси».
Я встречался с Варламом Шаламовым в 79-81 годах, немало читал его произведений и воспоминаний о нем, но до сих пор не могу с определенностью сказать, кто такой Шаламов.
Оглядываясь спустя почти 30 лет назад, можно только удивляться количеству совпадений – в общежитие, с которого начался мой путь к Шаламову, меня привел художник Сергей Иевлев, который оформлял первую экспозицию в Шаламовском доме…

Летом 1979 года в студенческом общежитии Московского областного пединститута имени Крупской, представлявшем собой почти точную копию «общежития имени монаха Бертольда Шварца» из «12 стульев» Ильфа и Петрова, я познакомился со студентами Московского политехнического института.
Что? Не было никогда в Москве такого ВУЗа?
Да, но студенты - были. Позднее в их студенческих билетах писали: Краснознаменный, имени Андропова, институт КГБ… Ну, и так далее.
Я мог даже не знать, что в Москве нет такого ВУЗа, достаточно было взглянуть на их костюмы, галстуки, одинаковые, тонкой кожи ботинки, начищенные до блеска… На мне в тот момент были ботинки из «уценёнки» на Старом базаре, но это вовсе не значит, что я не разбирался в хорошей обуви.
Узнав, что я из Вологды, они пригласили меня посетить старого литератора вологодского происхождения.
В те времена, приезжая в Москву даже на несколько дней, я покупал универсальный проездной на все виды транспорта, укладывал его в полиэтиленовый пакет и подшивал к лацкану пиджака или куртки. То, что все окружающие считали, что я таким образом предъявляю удостоверение или какой-то специальный значок – это был побочный эффект. На самом деле я пришивал проездной и наглухо застегивал во внутреннем кармане обратный билет на поезд для того, что бы можно было безоглядно гусарить…
Входя в метро, я отделялся от компании и уходил влево. Пока все шарили по карманам в поисках пятаков, я, отвернув лацкан пиджака, предъявляя таким образом проездной дежурной, проходил на эскалатор.
Так и в этот раз; я оглянулся - все «политехники» шли вслед за мной, предъявляя дежурной удостоверения.
Мы доехали до станции «Планерная», где один из них ненадолго подошел к обычной с виду «Волге», в которой я опознал одну из почти исчезнувших к тому времени «восьмерок». Он явно получал инструктаж…
Так что Гебешные это были ребята; позднее один из них служил в одном из отделов УОДК – Управления по охране дипкорпуса при Втором Главном Управлении КГБ (возможно, при нем оно называлось иначе).
Он и подтвердил мне много позднее, что слежка за Шаламовым была обычным, но не очень ответственным делом, но и после помещения его в дом престарелых, надзор за ним не прекращался.
А я, начинающий литератор из Вологды, был нужен им для установления контакта.
Так вместе с курсантами-комитетчиками я попал в палату 244 «Дома для инвалидов и престарелых № 9», и ничего нового для себя я не увидел, поскольку свою трудовую деятельность я начал санитаром в психиатрической больнице. Я был самым молодым и неженатым, и потому посылали меня во всякие командировки, сопровождать больных, и навиделся я таких заведений предостаточно…
«Хотел бы я быть таким умным, как моя жена – потом…»

Хотелось бы мне написать, что я сразу проникся величием личности Шаламова, что я сразу узнал в костлявом, жилистом старике автора «Письма к старому другу», по делу Синявского и Даниэля. Это письмо уже было у меня тогда в слепой машинописной копии, я знал, что на «процессе четырех» этот анонимный текст был признан антисоветским.
Но даже если бы мне сказали, что это – автор «Колымских рассказов», это для меня тогда ничего не значило. От лагерной темы в литературе я тогда был далек, хотя с контингентом сталкивался весьма близко; примерно половина моих подопечных в беспокойном отделении больницы №19 города Волгограда были как раз оттуда. Они проходили принудительное лечение по решению суда.
В 1980 году в селе Шонга Кич-Городецкого района сельский учитель Усков подарил мне «Один день Ивана Денисовича», изданный в свое время в «Роман-газете», но я не видел в этом ничего, кроме литературы высокого уровня. Я даже давал почитать его сотрудникам Вологодского КГБ, и они мне его возвращали.
И здесь я должен заметить, что мы, порой, излишне демонизируем эту контору, обвиняя ее во всех несчастьях. Органы безопасности - это лишь инструмент, и утверждать, что там работали лишь палачи, беспощадно уничтожающие народ, мы забываем про сам народ.
15 миллионов доносов кто написал?
Приведу слова сотрудника тех времен: «А вот представьте себе, что в то время я мог бы вывести на Красную площадь в Москве троих, пятерых, хоть сотню человек и просто объявить, что вот они - враги народа. Повернуться и уйти. Толпа сама разорвала бы их. Так почему же обвинять во всем только Комитет, который всегда был только исполнителем».
И мне почему-то его слова не кажутся преувеличением.

Я появлялся тогда в Москве без особой цели; погулять по ночной Москве, встретить рассвет на Красной площади, пообедать в столовой в зоопарке, ближе к вечеру посидеть у Шаламова, ловя нечастые минуты, когда он начинал прилично слышать, и не надо было кричать.
Чуть позже я узнал, что меня беспрепятственно пускали к Шаламову потому, что первый раз я пришел с «политехниками», а потом медсестра видела, как я входил в метро, предъявляя удостоверение.
Мои уверения, что к органам я не имею никакого отношения, произвели противоположный эффект.
Я несколько приходил к Варламу Тихоновичу, время от времени появляясь в Москве. Не потому, что я был добрым самаритянином, и меня так беспокоила судьба литератора, у которого за плечами почти 20 лет Колымы. Просто в Москве мне пойти было не к кому.
Настороженность битого зэка, когда я впервые появился у него в компании комитетчиков, ослабла, потому что я всегда появлялся у него с явным выхлопом сухого вина. ( Впрочем, запахов он почти не чувствовал). Он любил яблоки, я приносил их ему, выбирая сладкие, нетвердые сорта, и тут же сам закусывал этими яблоками «Нестинарское». (Дисциплинированные курсанты себе этого позволить не могли.) И появилось даже некое подобие доверия после того, как я привез ему портативную пишущую машинку взамен древнего монстра, который у него был.

Сейчас эта машинка, жемчужина моей коллекции пишущих машинок, уже выставлена в экспозиции «Шаламовского дома» как последняя машинка Шаламова, но это не совсем так.
Неизвестно, как появилась у него эта древняя машинка с надписью «PROGRESS».
До этого у Варлама Тихоновича была машинка «Olimpia» 8-ой модели, которую бывалый зэк прятал под кроватью, на балконе и еще бог знает где. И вдруг вместо вполне приличной, ухоженной немецкой машинки, на которой он учился печатать вслепую, появилась эта, которую мы сейчас можем видеть в экспозиции.
Кто-то из имевших доступ в палату подменил рабочую машинку на списанную, с трещиной на станине…
Знали, суки, что жаловаться он не будет.
Варлам Тихонович сидел на полу, ощупывал литеры и клавиши и беззвучно плакал. Машинка была почти такая же по параметрам, и даже с вертикальным расположением катушек ленты, но с «ятями», и с совсем другим расположением клавиш! Нужно было или переучиваться заново, или перепаивать литеры…
Совсем недавно минуло время, когда машинки подлежали обязательной регистрации, машинки еще были дефицитом, и стоили весьма прилично, но я, до этого поработавший зав. приемным отделением «Рембыттехники», и считавший себя литератором, уже запасся парой списанных машинок, не существовавших в природе по документам.
Одну из них, портативную «Москву», я вскоре и привез ему, когда случилась попутная машина в столицу…
Не знаю, написал ли он что-либо на этой машинке. Один листок с четверостишием, напечатанным на таинственно исчезнувшей «Олимпии», сохранился среди моих рукописей того времени.
Сидящий на полу возле кровати голубоглазый старик… Приступы болезни Меньера начисто лишали его слуха, и потому он садился на пол, чтобы почувствовать приближающиеся шаги…
Ему было 50, когда родился я… Смогу ли я когда понять его, сможем ли мы понять масштаб его личности?"
Tags: Варлам Шаламов, Вологда, последние годы, спецслужбы, террористическое государство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments