April 11th, 2019

Жюли Жербер, Елена Эртнер. Природа в русской лагерной прозе (начало)

Статья опубликована в журнале "Вестник Тюменского государственного университета. Гуманитарные исследования. Humanitates", 2018, том 4, № 4. Электронная версия - на сайте журнала.

__________


Природа как «место памяти» в русской прозе о ГУЛАГе

Ведение. Изучение образности природы и аспектов, связанных с его художественной репрезентацией, — традиционная тема в науке о литературе. Природу можно определить как совокупность природных существ, веществ и явлений, бытующих вне человека. В премодерне, то есть в рамках античных и средневековых космологий (начиная с Аристотеля), природа представляет собой место, где встречаются человеческое и божественное. В модерне (Ф. Бэкон, Ф. Гегель) природа — объект, поле эксперимента, нечто отделенное от человека-субъекта. Постепенно в литературе природа проявляется все больше и больше как полноценный персонаж. И в этом смысле важно обратиться к прозе XX в., авторы которой конституируют особые природные ландшафты, воплощающие исторические драмы многих войн и социальных катаклизмов, в том числе «архипелага ГУЛАГ».

Обоснование. Направление нашего исследования в данном ключе связано с выявлением особенностей репрезентации природного ландшафта в русской лагерной прозе. Сравнительно-сопоставительный анализ современного романа о ГУЛАГе с произведениями, ставшими классикой, позволит рассмотреть проблему традиций и новаторства лагерной прозы [16, с. 68-79], своеобразие ландшафтного мышления художника.

Материал. Особый интерес в плане воплощения природного ландшафта представляют «Колымские рассказы» В. Т. Шаламова (1967) и новый роман С. Лебедева «Предел забвения» (2010). Рассказы Шаламова раскрывают опыт переживания самого узника ГУЛАГа, тогда как роман Лебедева повествует о событиях сегодняшнего дня: герой отправляется в путешествие, чтобы найти остатки лагеря, начальником которого был его дед. «Предел забвения» является едва ли не единственным произведением о ГУЛАГе 2010-х гг. Целью статьи является экспликация специфики природы в русской прозе о ГУЛАГе.

Collapse )

Жюли Жербер, Елена Эртнер. Природа в русской лагерной прозе (окончание)

(начало здесь)

Когда Шаламов описывает пагубность для человека северной природы (дикий холод, ослепляющий, вездесущий снег, переносчика болезней — комара), он не настаивает на том, что природа зла сама по себе, но она как будто заражена «адом лагерей». Он пишет: «Зимой все леденело. И горы, и реки, и болота зимой казались каким-то одним существом зловещим и недружелюбным» [6, с. 123]. ГУЛАГ метафоризируется автором в ландшафтной поэтике ледяного чудовища. Зима «леденит» все, живой мир гор и болот унифицируется, земля исчезает и неожиданно принимает дьявольское обличье вселенского зла в «одном существе». При этом зло, по Шаламову, не имманентно природе, ибо в этом рассказе страх и опасность автор связывает с пребыванием человека в лагере.
Напротив, в тексте романа Сергея Лебедева «Предел забвения» природа выступает носительницей совсем иных смыслов, чаще всего отличающих негативной коннотацией. Рассказчик всегда ощущает безразличие и даже враждебность природы по отношению к человеческому страданию в ГУЛАГе, что особенно ярко проявляется в символике древесного гриба. Впервые герой видит гриб, когда, будучи молодым человеком, возвращается к могиле «неродного деда»: «Но вдруг на старом, трухлявом пне я увидел... похожий на заплывшее жиром ухо древесный гриб. <...> И все вернулось: страх, отвращение, озноб; гриб был похож на плоть трупа. Второй дед не отпустил меня» [3, с. 120]. Узнавая в грибе деда, герой испытывает шок и вновь погружается в прошлое. Очевидно, что антропологизация гриба изначально присутствует в языке, поскольку его тело состоит из ножки и шляпки. И нарратор усиливает этот процесс: гриб выглядит как «заплывшее жиром ухо», что неожиданно актуализирует в его восприятии мотивы «подслушивания», «слежки» не только за прежними узниками лагеря, но и за ним самим, спустя десятилетия оказавшимся здесь потомком «деда-палача» ГУЛАГа. Узнавание в грибе деда происходит благодаря устойчивым метафорам «старый гриб», «старый пень». Гриб становится эсхатологическим символом, поскольку растет «на старом, трухлявом пне» и ассоциируется с «плотью трупа».
Collapse )