April 26th, 2019

Елена Болдырева, Елена Асафьева. Чжан Сяньлян – "китайский Шаламов" (начало)

Статья опубликована в журнале Ярославского государственного педагогического университета "Верхневолжский филологический вестник", 2019, № 1 (16), Ярославль. Электронная версия - на сайте журнала.

_________


Литература «ран и шрамов»: Чжан Сяньлян – «китайский Шаламов»

В статье рассматривается система творческих перекличек Варлама Шаламова и китайского писателя Чжан Сяньляна, названного критиками «китайским Шаламовым». Творчество писателей анализируется в контексте типологически сходных тенденций в российском и китайском литературном процессе - отечественная литература ГУЛАГа и китайская литература «ран и шрамов», судьба обоих писателей рассматривается как пример сложного противостояния личности тоталитарной системе. При сопоставлении произведений Чжан Сяньляна и В. Шаламова выявляется множество значимых для художественного мира писателей мотивных перекличек: мотив физического и нравственного истощения, описание суровых реалий окружающей природы, голод как интегральная основа существования заключенных, болезненное наслаждение едой, ее поиски на грани жизни и смерти, эстетизация и сакрализация еды, мотивы мороза, снега и тотального обледенения, особая роль категории случая, мотивы покаяния и искупления грехов предков, страстная жажда жизни и бесстрастно-спокойное притяжение смерти. Наряду с этим в статье рассматриваются существенные различия художественного мира Чжан Сяньляна и Варлама Шаламова: восприятие труда как удовольствия от общественно полезного дела, пробуждающего жажду жизни, осознание необходимости страдания для обретения счастья, надежда на обретение своего места в судьбе народа и страны у Чжан Сяньляна и осмысление физического труда заключенных как абсолютного зла, приводящего к нравственному растлению, а творчества - как мести, «преодоления зла» и способа восстановления исторической справедливости у В. Шаламова.

«Открывая книгу китайского автора в поисках экзотики, в надежде обнаружить любопытные детали жизни «Поднебесной империи», мы перелистываем страницы, удивленные созвучием проблем, совпадением болевых точек в истории наших народов. Там, где мы привыкли искать различия, обнаруживается поразительное сходство», [7] - так звучит фрагмент предисловия к повести Чжан Сяньляна «Женщина - половинка мужчины». Говоря об этом, Д. Сапрыка прежде всего имеет в виду сходство двух историко-культурных тенденций - отечественную литературу ГУЛАГа и китайскую литературу «ран и шрамов». Сопоставить эти два явления позволяет общность исторических событий, которые поочередно происходили в СССР и КНР - тоталитарный режим Сталина и Мао Цзэдуна. В эпоху террора в той и другой стране репрессиям подвергались все противники тоталитарного режима, и основной удар пришелся на интеллигенцию - интеллектуалов, которые были опасны для действующей власти тем, что могли повлиять на массы и привести к революции. Когда на смену культа личности в СССР пришла Хрущевская оттепель, в Китае - «Пекинская весна», в первую очередь на столь значительные события отреагировала литература. Авторы, которые не имели возможности говорить при тоталитарном режиме, постепенно получили право публиковаться. В СССР вышла в свет повесть И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича», в Китае - рассказ Лу Синьхуа «Шрамы». Однако свобода слова просуществовала недолго. На смену Хрущевской оттепели пришла брежневская эпоха застоя, а в Китае конец «Пекинской весны» ознаменовало событие, произошедшее 4 июня 1989 года, когда действующее правительство «Поднебесной» подавляло студенческие демонстрации с применением танкового вооружения. Тем не менее ослабление режима в той и в другой стране позволило обозначить две литературных тенденции - литературу ГУЛАГа и литературу «ран и шрамов», яркими представителями которых являются в России А. Солженицын и В. Шаламов, а в Китае - Ван Мэн и Чжан Сяньлян.
Collapse )

Елена Болдырева, Елена Асафьева. Чжан Сяньлян – "китайский Шаламов" (окончание)

(начало здесь)

Одинаково относятся герои писателей не только к жизни, но и к смерти. Герой повести Чжан Сяньляна произносит: «Для такого, как я, лишенного веры, смерть - самый легкий выход. Перестает биться сердце - и наступает конец всему А миру явится вечная тайна» [12]. Исходя из этого следует, что смерть не вызывает трепета у героя, поскольку является обыкновенным биохимическим процессом, таким же естественным, закономерным и логичным, как течение времени или законы вселенной, в то время как для остального мира смерть представляет сакральное таинство. Подобное бесстрастно-спокойное притяжение смерти мы видим и у В. Шаламова: «Мертвое тело всегда и везде на воле вызывает какой-то смутный интерес, притягивает, как магнит. Этого не бывает на войне и не бывает в лагере - обыденность смертей, притупленность чувств снимает интерес к мертвому телу» [15]. Рассуждая об этом, писатель утверждает, что смерть - явление привычное и повседневное. Это не таинство, а естественный переход тела из одного состояния в другое.
Все, о чем мы говорили выше, касалось общих черт поэтики Чжан Сяньляна и Варлама Шаламова, которые, на наш взгляд, и дают основание китайским литературоведам назвать первого китайским Шаламовым. Однако есть ряд существенных различий, касающихся в первую очередь отношения к труду, возможности возвращения из «ада», «преисподней» в нормальную, человеческую жизнь, и, что более важно, понимания задач творчества.
Первое, о чем необходимо должны сказать, рассуждая об отличиях Чжан Сяньляна и Шаламова, - отношение к физическому труду. Герой китайского автора - сын буржуа - не утратил любовь к работе. Несмотря на физическое истощение, он стремился честно исполнять свои обязанности, в чем его упрекает Мимоза: «И остались-то кожа и кости, а все торопишься работать» [12], но Чжан Юньчжень предпочитает для очистки совести продолжать, несмотря на усталость, и недоумевает, почему остальные его товарищи ленивы и нерасторопны. Герой задается вопросом: «Неужели и в госхозе такие же лентяи, как там, в лагере, - серпы не могли наточить?» [12] Герой получает удовольствие оттого, что занят общественно-полезным делом, работа пробуждает в нем новые силы, жажду жизни: «Я взял вилы, поплевал на ладони - у него и подметил эту привычку - и, покряхтывая, принялся за дело. Когда же повозка наполнилась с верхом, я воткнул вилы в гору навоза, примостился на кучерском месте и закурил одну из своих драгоценных сигарет. От наслаждения я даже ногами заболтал» [12] или «Но я нагрузил все один и ощущал прилив небывалой уверенности в себе. <...> Как же я был счастлив! Значит, мой организм действительно молод!» и далее: «А я трудился не покладая рук <...> потому, что меня буквально переполняла какая-то молодецкая сила [12]. Поэтому Чжан Юньчжень, герой «Мимозы», выбирает в качестве примера для подражания возницу Хай Сиси, который выполнял работы в несколько раз больше, чем его товарищи: «Человек, живущий своим трудом, должен быть вроде Хай Сиси. <...> Работа сама по себе не бывает хорошей или посредственной, вот посредственных людей - сколько угодно!» [12]. Также у Чжан Сяньляна звучит мысль о том, что человек, привыкший к труду, может выполнить любую работу, как умственную, так и физическую. В свою очередь человек ленивый не сможет добиться успеха ни в чем. Он не разделяет труд на физический или интеллектуальный, он разделяет людей на трудолюбивых и ленивых. Его главные герои относятся к первой категории.
Collapse )