September 28th, 2019

Владимир Порус. Два сошествия в ад: Андрей Платонов и Варлам Шаламов (начало)

Глава из большой работы доктора философских наук Владимира Поруса под названием "Два сошествия в ад: Андрей Платонов и Варлам Шаламов", опубликованной в сборнике Неретина С.С., Никольский С.А., Порус В.Н. "Философская антропология Андрея Платонова". – М.: ИФРАН, 2019. Содержание статьи выглядит так:

Два сошествия в ад: Андрей Платонов и Варлам Шаламов
Земной ад как пограничная ситуация
Первое схождение в ад: Андрей Платонов
Второе схождение в ад: Варлам Шаламов
Философская антропология и опыт ада


Желающие прочесть статью целиком найдут ее в pdf-версии сборника на сайте Института Философии РАН.

Мысли по поводу. Мне кажется, вошедшее в последние годы в интеллектуальную моду сопоставление Платонова и Шаламова проистекает из недоразумения, вернее, непонимания природы изящной словесности. "Колымские рассказы" - при том, что это в значительной мере продукт художественного воображения ("колымские рассказы" за вычетом художественного воображения - это многочисленные мемуары в духе автобиографической прозы Бориса Лесняка, которые можно найти на сайте Сахаровского центра), - еще и претендующее на "документ" повествование о подлинной Колыме с ее обстоятельствами и событиями, испытанными автором на собственной шкуре. Проза Платонова, напротив - чистая выдумка, фэнтези, в котором участвуют Господь Бог в двух его ипостасях, ангелы, демоны, Дон-Кихот, библейский Моисей, языческие божества, разумные животные и прочие персонажи волшебных сказок, священных текстов, житий святых, бестиариев и различных утопий и дистопий, то есть страна чудес, на которых и держится зазеркалье "Чевенгура" и "Котлована". Между миром "Колымских рассказов" и миром Платонова нет ничего общего, кроме роскоши языка и эпического характера повествования, сообщающих этим мирам то обманчивое правдоподобие, какое наивный читатель наделяет достоинствами знакомой ему предметности, хотя все достоинства предметности исчерпываются их бесчеловечной обязательностью, отвергаемой и религией, и искусством. "История души", выражаясь словами Шаламова, имеет целью ее спасение, и только в перспективе этого спасения миры Платонова и Шаламова могут рассматриваться как части одной реальности, но это не предметная реальность тоталитаризма или любого другого строя, это реальность отбора и расстановки слов, за пределами которой не существует самого предмета исследования.

Collapse )

Владимир Порус. Два сошествия в ад: Андрей Платонов и Варлам Шаламов (окончание)

(начало здесь)

Страдание не очищает, а развращает, придавливает человека до низости, а желание избежать страдания способно сделать его трусом, предателем, омертвить сочувствие к другим людям, испытывающим такие же муки. Конечно, можно сказать, что это из-за безмерности страдания, превышающей защитные свойства души. Достоевскому была неведома запредельность колымского ада, поэтому он еще мог что-то говорить о благотворном воздействии наказания на угодившего в нравственную пропасть человека. Лагерный ад не оставлял такой надежды: «...унижения, издевательства бесконечны. Физические и моральные страдания, пережитые людьми, во много раз больше, чем это удалось видеть Достоевскому»64. Но дело не только в их огромности.
Сущностное - благое - начало человека облечено в культурно-исторические формы. Если оно есть, можно верить и в то, что его устойчивость может быть противовесом насилию над ним. Это вера в то, что можно изуродовать или убить человека, но нельзя изменить его сущность. Есть сила, которая ее поддержит и возродит, если насилию удалось как-то ослабить ее, поставить под сомнение. Эта сила выше индивидуальной судьбы или воли, она властвует над человеком как закон. Таков «категорический императив» Канта, который был поставлен мыслителем из Кенигсберга вровень с законом «звездного неба», т. е. мировым порядком разума и гармонии.
Но ад, в котором побывал и о котором рассказал Шаламов, отменял действие нравственного закона и даже возможность говорить о нем, не впадая в лицемерие. Рассуждения об автономной и суверенной доброй воле, независимой от условий, в которых находится бренное существование, должны были прекратиться за своим полным несоответствием реальности - как внешней, так и внутренней, субъективной. На каторжных приисках Колымы человеческая сущность растворялась в ненадежном существовании, длящемся, лишь пока удается приспособиться к обстоятельствам и подавить личное достоинство.
Collapse )