September 9th, 2021

Ивана Перушко-Виндакиевич. Лагерная проза Карла Штайнера (начало)

Автор статьи, русистка, доцент кафедры восточнославянских языков и литератур философского факультета Загребского университета, Хорватия, находит параллели между лагерной прозой и литературными установками югославского узника сталинских лагерей Карла Штайнера и Варлама Шаламова. Книгу Штайнера я не читал, так что сказать ничего не могу. Кому интересно, вот статья о нем на сайте GoArctic.
Опубликовано в сборнике "Категории воля и принуждение в славянских культурах", ― М.: Институт славяноведения РАН, 2019. Электронная версия - на сайте Института славяноведения РАН.

__________


Лагерная проза Карла Штайнера. «7000 дней в ГУЛАГе» между волей и принуждением

Почему животное убегает, дрожит и хочет скрыться?
Потому что оно — всецело воля к жизни, а в качестве такой подвержено смерти и желает выиграть время. Таков же точно по своей природе и человек.
Величайшее из зол, худшее из всего, что только может грозить ему, это смерть, величайший страх — это страх смерти.
Ничто столь неодолимо не побуждает нас к живейшему участию, как если другой подвергается смертельной опасности.
Нет ничего ужаснее, чем смертная казнь.

А. Шопенгауэр «Мир как воля и представление»

Свобода и воля

Свобода и воля — основные философские категории, которые можно считать моделями взаимоотношений человека с обществом. Философская мысль, начиная с Гегеля, Канта, Шопенгауэра, Ницше и Бердяева, имела различные подходы к этим понятиям и по-разному трактовала их взаимосвязь. Эти понятия особенно важны для русской культуры, о чем свидетельствуют многочисленные исследовательские труды в области философии, литературы и языка. Специфика этих двух концептов отражается и в русском языке, в котором понятия свободы и воли перекликаются. В толковом словаре Даля воля — это «данный человеку произвол действия; свобода, простор в поступках; отсутствие неволи, насилования, принуждения» [Даль — интернет-ресурс]. В русском языке слово воля сохранило и свое второе значение — свободы.
Но эти значения в русской языковой картине мира существуют отдельно друг от друга.
Collapse )

Ивана Перушко-Виндакиевич. Лагерная проза Карла Штайнера (окончание)

(начало здесь)

Штайнер, таким образом, различает два типа свидетеля — достоверного и недостоверного. Недостоверный свидетель — это еще одна подкатегория псевдосвидетелей, словами Агамбен. Даже сами посвящения их книг помогают понять не только, кому адресованы произведения, но и с какой целью они написаны. Претензии Солженицына масштабны (они парадоксальным образом такие именно вследствие своей недостоверности). Он посвящает свою книгу всем подлинным свидетелям, которых больше нет: «Посвящаю всем, кому не хватило жизни об этом рассказать. И да простят они мне, что я не всё увидел, не всё вспомнил, не обо всём догадался» [Солженицын — интернет-ресурс]. Солженицын является собирателем свидетельств и проповедником — в «Архипелаге» много его комментариев, анализов, рассуждений и суждений... Путь Штайнера совершено противоположен, начиная с посвящения: «Эту книгу я посвящаю своей жене Соне, верно ждавшей меня» [Штайнер 2017: 3]. Путь Штайнера — это личное воспоминание о путешествии в настоящий ад, в котором — лишь за несколькими исключениями — нет места анализу, поскольку свидетель свидетельствует, а не судит: «Я редко пускался в анализ и комментарии событий. Я хотел прежде всего описать голые факты. А читатель пусть сам вершит свой суд» [Штайнер 2017: 10]. Несмотря на тот факт, что оба автора пишут о возможности остаться человеком в нечеловеческих условиях, лагерную прозу Штайнера нужно читать как полную противоположность всемирно известного «Архипелага». Само предисловие Штайнера к книге косвенно намекает на то, что это был сознательный поступок: «Если бы я вздумал рассказать обо всем, что я вместе с десятками тысяч людей вынес за двадцать лет пребывания в советских тюрьмах и лагерях, мне нужно было бы иметь сверхчеловеческую память» [Штайнер 2017: 10].
Для Штайнера, иными словами, только пережитое могло стать воспоминанием. И поэтому проза Штайнера, которая в жанровом смысле трудноопределимая (она не является ни документальным исследованием сталинской лагерной системы, ни художественной прозой, ни типичным воспоминанием), она намного ближе концепции, выдвинутой Варламом Шаламовым. Если сравнить их успех и представленность в разных странах с успехом таких авторов, как Леви или Солженицын, то сразу ясно, что они не успешны. Ульрих Шмид замечательно объясняет причину неуспеха Шаламова:

Collapse )