October 8th, 2021

Вечер памяти Нины Савоевой

Оказывается, в прошлом месяце магаданское землячество в Москве отметила 105-летие со дня рождения Нины Савоевой. Шаламов ее прославил - и заслуженно. Ниже заметка из газеты "Магаданская правда" от 3 сентября сего года.


В Москве прошел вечер памяти Нины Савоевой

Его организовал актив магаданского землячества «Северное притяжение».

Встреча была посвящена 105-летию со дня рождения легендарного доктора Колымы, за бескорыстное служение людям в 1940 - 1970 годах Нину Владимировну называли колымской мамой.

Ее друзей из числа бывших магаданцев любезно пригласила в московскую квартиру Татьяна Симонова - единственная дочь Нины Савоевой и писателя Бориса Лесняка, известной супружеской пары, чьи судьбы соединились на Колыме в годы массовых репрессий в лагере в Беличьей, в Ягоднинском районе.
О перипетиях жизни участникам встречи рассказала Светлана Будникова, многие годы проработавшая в областном краеведческом музее. Уехав из Магадана, она ведет исследовательскую работу, встречаясь с земляками, продолжая изучать историю Колымы. Светлана Будникова лично знала Нину Савоеву, поэтому ее воспоминания были полны впечатлений и эмоций.
Из ее рассказа собравшиеся узнали, что Нина Савоева приехала на Колыму по доброй воле, блестяще окончив в военном 1942 году Первый Московский медицинский институт, проявив в период учебы выдающиеся организаторские способности и стойкость духа в борьбе с эпидемиями. Борис Лесняк стал ей опорой, помогая в качестве фельдшера. На Колыму он прибыл этапом в июле 1938-го в трюме парохода «Джурма». В разгар промывочного сезона был доставлен на прииск «Верхний Ат-Урях».
Collapse )

Михаил Малышев. "Десятый круг ада"

Статья опубликована в посвященном гуманитарным исследованиям электронном журнале "Софияполис", №1, 2021. С сайта журнала.

__________


Десятый круг ада

Варлам Тихонович Шаламов (1907-1982) занимает особое место в мартирологе русской культуры не потому, что провел двадцать лет в концлагере и в полной мере сумел выразить в своей скупой и лаконичной прозе ужасную правду об адском эксперименте сталинского тоталитаризма, но также и потому, что обнаружил антропологическую границу, отделяющую человека от недочеловека. Рассказы Шаламова - это своеобразная пытка читательского сознания, водимого писателем по кругам колымского ада; но в отличие от дантовского ада - чисто ментальной конструкции, сотворенной поэтической фантазией итальянского автора, - в них почти нет метафор, аллегорий или ссылок на потаенный эзотерический смысл. Проза Шаламова - это род мемуаров, воспроизводящих с дотошной скрупулезностью протокола голые факты и только. Но эти последние настолько жестоки и бесчеловечны, что в сознании читателя невольно возникает сомнение в их достоверности. Русский писатель не пытается ни преуменьшить неумолимую жестокость правды, ни сгладить суровую беспощадность той эпохи, которую уготовила ему судьба. Он принадлежит к тому редкому художественному типу, который не признает принципа имманентной недостаточности реальности и не ставит своей целью как-то дополнить или приукрасить ее в своем воображении. Для него реальность - это высшая инстанция художественного суждения, не позволяющая держаться вдали от нее или смягчить суровую правду ее приговора.
Как никто другой современный художник, Шаламов "жестокий" писатель, но он жесток потому, что сама жизнь в концлагере - предмет его повествования - это обнаруженная кровоточащая плоть, лишенная каких- либо украшений, свойственных человеческому существованию в более или менее естественных и нормальных условиях. Сам художественный язык писателя - простой, сухой, без всякого намека на изыск - соответствует тем ощущениям, которые он испытал во время своих скитаний по кругам колымского ада. Двадцать лет спустя после своего возвращения с Колымы Шаламов сетовал на то, что богатство языка может обернуться невольным искажением инстинктивно-примитивного жизнечувствия, которое было навязано ему жестокой эпохой. "Ни разу я в эти годы не восхитился пейзажем ..., ни разу я не нашел в себе силы для энергичного возмущения. Я думал обо всем покорно и тупо. Эта нравственная и духовная тупость имела одну хорошую сторону - я не боялся смерти и спокойно думал о ней. Больше, чем мысль о смерти, меня занимала мысль об обеде, о холоде, о тяжести работы ... Как вернуть себя в это состояние и каким языком об этом рассказать?" (3, 38-39).
Collapse )