?

Log in

No account? Create an account
Шаламовская энциклопедия
Лариса Жаравина. Параллели: Варлам Шаламов и Сальватор Дали (окончание) 
21st-Jan-2013 12:39 am

Если следовать традиционным принципам биографического метода, то необходимо (насколько это возможно) сказать о личности наших героев, опираясь на их собственные самоощущения и самооценку. У Дали они, разумеется, большей частью носят скандально-эпатажный характер, которые та же Ана Мария связывает не с истинным Я брата, а с той «маской Дали», которую он вынужден был надевать и которая приросла к его лицу [2, с. 606, 608]. Но всегда ли это была только маска? Как известно, Дали не мыслил себя вне Порт-Льигата с его «самым суровым и самым ляпислазурным на всем Средиземноморье» небом в дневное время [3, с. 145] и не менее прекрасным «в прозрачно-печальном закатном свете» вечера [2, с. 185]. Первозданная дикая мощь природы, немыслимые нагромождения скал, величие искореженных олив – вся эта «наивысшая красота» как подобие «красоте смерти» [3, с. 178], по словам художника, сформировала его эстетику «мягкого и твердого, податливого и несокрушимого», вылепила его душу [1, с. 177], которой ведомы и «чувство выси», и тяга к «безднам» [2, с. 53, 139]. Именно поэтому полотна художника насыщены антропоморфными образами природного происхождения. Что же касается природоописаний Варлама Шаламова, то они имеют противоположную эмоциональную направленность. «Бешеная северная природа», смертельная опасность весеннего половодья и зимних метелей поставлены в один ряд с горестными судьбами людей, их физическими и нравственными муками, с доносами, произволом начальства, предательством близких [14, т. 2, с. 278]. Эта природа, ненавидящая человека. Тем не менее, именно в тайге, среди деревьев находит Шаламов жизненную опору. Прежде всего ею стала лиственница – «дерево Колымы, дерево лагерей» (Там же, с. 279). Писатель видел ее «предсмертные судороги», страшную «гиппократову маску» смерти (Там же, с. 273). Но даже умирая, «лежа», как люди, северное дерево сохраняло свой несгибаемый стержень. Не столько по принципу противопоставления, сколько сопоставляя, Шаламов пишет о другом «особом дереве» тайги, «дереве надежд» – стланике, который, «уцепившись корнями» за щели, растет в камнях горного склона. «Чувствительность его необычна». В преддверии зимы стланик прижимается к земле; но при первых сигналах весны распрямляется, говорит своими матово-зелеными лапами «о юге, о тепле, о жизни» (Там же, т. 1, с. 179 – 180). Комментируя историю опубликования стихотворения «Стланик», Шаламов видел новизну темы в понимании «взаимоотношений человека, природы и искусства» и очень переживал, что строка И черные, грязные руки… была вычеркнута редактором (Там же, т. 3, с. 462). А ведь она напрямую связывала таежное растение с лагерным работягой.

В размышлениях Дали «древесно-растительные» ассоциации также имели место. Покончивший с собой живописец и писатель Рене Кревель, не смогший одолеть «механическую реальность» идеологических «битв», бушующих в артистической среде, был, по мнению художника, одним из «скрученных, свернутых ростков папоротника» [3, с. 151]. А любимая Гала всегда отождествлялась с оливой, самым прекрасным деревом испанского Средиземноморья. «Добрый вечер, Гала, видишь, я хватаюсь за дерево, чтобы отвести от тебя любую беду», – писал Дали в минуты разлуки (Там же, с. 208). Казалось бы, при чем здесь сами писатель и художник? Что касается второго, то стоит привести суждение его биографа, академика Мишеля Деона, согласно которому, лучшее в натуре Дали – это «корни и щупальца». Корни уходят в глубинные почвенные пласты, отыскивая наиболее ценное, «вкусное» («смачное») из созданного человечеством за сорок столетий существования искусства, а щупальца (в другом переводе – антенны) направлены в будущее: «они ощущают его пульсацию», предугадывают ее и мгновенно постигают (цит. по: [8, с. 8]). Если рассмотреть эту характеристику в свете антропоморфных древесных образов автора «Колымских рассказов» – человек-лиственница и человек-стланик [6, с. 155 – 166], то Дали, конечно, можно сопоставить со вторым. Он действительно был метафорическим воплощением глубоко сидящего в каталонской земле корневища со множеством поперечных ростков-ветвей, обвитых вокруг бесценного ствола Галы-оливы, или (если воспользоваться понятием Ж. Делеза и Ф. Гваттари [4, с. 9 – 31]), человеком-ризомой. Ризоморфные структуры притягивали Дали даже на уровне подсознания, о чем свидетельствует анекдотический эпизод, с гордостью воссозданный в «Дневнике одного гения». Речь идет о выступлении в Сорбонне перед рафинированной парижской публикой в 1955 г., куда великий художник прибыл в «роллсе», целиком набитом цветной капустой. С точки зрения постклассической эстетики, кочан цветной капусты, морфологически подобен и корневищу, и луковице, т.е. обладает спиралевидной структурой ризомы, которая, по мнению Дали, воплощает характерные черты техники Яна Вермеера Дельфтского, автора любимейшей «Кружевницы» [3, с. 217, 232 – 233]. Ризоморфное сознание ни в коей мере не дискредитирует ни личность, ни творчество Дали, но объясняет, по его собственным словам, «полиморфную порочность» поведения [3, с. 42], в том числе и идеологического плана. Несмотря на общение с коммунистическим ядром кружка А. Бретона, антикоммунистических настроений у Дали не было: «Я не коммунист, но не имею ничего против коммунизма. Я уважаю любые убеждения…» [2, с. 251]. Однако истинное искусство он ставил над политикой (хотя и эти его суждения весьма своеобразны), поэтому российский читатель не должен поддаваться шокирующему воздействию некоторых признаний. В частности, речь идет о Гитлере, которым, оказывается, Дали «буквально бредил», как натурщицей (!), ибо «мягкая, пухлая спина», кожаная портупея, которая, «словно бретелька, обнимала противоположное плечо», казались «божественнейшей женской плотью». Сам художник отдавал себе «отчет в психопатологическом характере подобных приступов безумия» [3,с. 34 – 35]. Что же тогда говорить об остальных?! Конечно, А. Бретон и его единомышленники были правы, считая, что «дело стало принимать совсем серьезный оборот» (Там же, с. 37). Но не только драматурга, любого большого мастера, как сказал некогда А.С. Пушкин, «должно судить по законам, им самим над собою признанным» [10, с. 121]. Вышеприведенный пассаж, вписывающий «мистику гитлеризма в сюрреалистический контекст», не мешал Дали рассматривать Гитлера «как законченного мазохиста» [3, с. 37]. Более того, еще в 1937 г. он написал «Загадку Гитлера», по его словам, «провидческую картину о смерти фюрера» (Там же, с. 38). Значим, на наш взгляд, другой эпизод, зафиксированный в «Дневнике одного гения». Подписывая для фюрера (по просьбе одного близкого друга) свою книгу, Дали вспомнил неграмотных каталонских крестьян, которые в конторе его отца вместо подписи ставили крестик. Он поступил так же: с помощью «двух спокойных, безмятежных черточек» изобразил католический крест – «полнейшую противоположность свастике» (Там же, с. 237 – 238). По его словам, это было также «зловещее предзнаменование» обреченности гитлеровских притязаний, что, однако, не мешало дружбе художника с генералом Франциско Франко. Симпатия художника и диктатора была взаимной, хотя и объяснялась различными причинами. Как бы то ни было, нельзя игнорировать настойчивые заявления Дали: «я не историческая личность. При всех обстоятельствах я неизменно чувствую себя личностью антиисторической и аполитичной» [2, с. 212]. Для Шаламова же был абсолютно абсурден даже намек о возможности применения эстетического критерия к политике и политическим деятелям. Правда, в рассказах мелькают фразы об «эстетах НКВД», «поэтах из НКВД», «следователях-эстетах», которые постигали «литературные ценности в следственном кабинете» [14, т. 1, с. 385, 242, 386]. Однако все это никакого отношения к вопросам искусства не имело: «Эстетизация зла – восхваление Сталина» (Та же, с. 298), а пафос «Колымских рассказов» определен кратко и точно: «пощечина по сталинизму» (Там же, т. 6, с. 484). Не колебался Шаламов и в оценке политических деятелей дореволюционной и пореволюционной России, хотя с позиций последующего времени она была не всегда справедливой. И, безусловно, он ни в коем случае не принял и не понял бы издевательского изображения отца Дали с лицом Ленина на картине «Загадка Вильгельма Телля», о которой говорилось выше. Однако полотно «Галлюцинация: шесть явлений Ленина на клавиатуре рояля» (1931) могло бы вызвать (опять же гипотетически) вполне позитивную реакцию писателя. Седовласый юноша романтического вида не отрывает взгляда от музыкального инструмента, на клавишах которого расположены шесть последовательно увеличивающихся ленинских бюстов. На откинутой крышке рояля — нотная тетрадь; в проеме полуоткрытой двери видны очертания кадакесских скал. Но главное: все шесть голов российского вождя распространяют сияние, озаряющее черный фон рояля и напоминающее нимбы святых. Позитивная реакция Шаламова в этом случае была бы оправдана; речь идет даже не о мастерстве художника, а о том, что дело, за которое умирали «на виселицах, в тюрьмах, в ссылке и на каторге» десятки поколений «безымянных революционеров» [4, с. 91 – 92], свою молодость, когда чувствовался ветер, «обвевающий тело и меняющий душу» (Там же, с. 422), писатель никогда не подвергал переоценке, чем и отличался от приспособленцев и дельцов постсталинского периода. Может быть, поэтому он неоднозначно оценил вхождение Пикассо и Матисса в коммунистическое сообщество, считая этот шаг формой законной неудовлетворенности действительностью и одновременно полагая, что оно «плохо рекомендует их логические способности» [14,т. 6, с. 192]. Тем не менее, Матисс занимал неизменно высокое место на ценностной шкале писателя, а в работах Пикассо, представленных на выставке в Эрмитаже, Шаламов увидел «попытки наметить новые линии, границы, рубежи» между реализмом и современностью (Там же, т. 5, с. 277), хотя знаменитого «Голубя мира» счел «церковной эмблемой», «сознательно выбранной заправилами движения», чтобы не «оттолкнуть религиозных людей (Там же, т. 6, с. 193). И все же от начала до конца Шаламов – приверженец классической «древесной» модели поведения, предполагающей принцип нравственно-эстетической доминанты. В слове лиственница слышится фонетическое созвучие со словом лестница (лествица); эта вертикаль сознания целиком определила вектор беспрецедентной мученической судьбы. «…Я могу сказать – он был лучшим из людей ХХ века. Он был святым – неподкупным, твердым, честным – до мелочи – благородным, гениальным прозаиком, великим поэтом», – подводила итог своим отношениям с Шаламовым любящая и понимающая женщина [12, с. 167]. Однако, думаю, лучшим человеком в мире для Галы был и ее Сальвадор. «Ее единственная печаль – как смогу жить я, когда ее не будет рядом». Наверное, не случайно появилась такая запись в его дневнике [3, с. 201]. А что касается нравственной ризоморфности, «полиморфности», то это признак вовсе не изначальной или приобретенной порочности, а скорее детской доверчивости и наивности гения. Гала не только была рядом; она, «словно мать», опекала художника как «страдающего отсутствием аппетита ребенка», отыскивая редкие кисти и особые краски. «Надув губы <…>, я как мог отнекивался» (Там же, с. 32). Это говорит 48-летний мужчина – всемирная знаменитость. Как вновь не вспомнить шаламовскую зарисовку? Если рядом с согнувшимся по-зимнему кустом развести костер – стланик встанет. «Костер погаснет – и разочарованный кедрач, плача от обиды, снова согнется и ляжет на старое место» [14, т. 1, с. 180]. Разве не таким легко зажигающимся надеждами и не менее легко обманываемым ими был Сальвадор Дали? И когда Шаламов описывал детскую доверчивость своего хвойного «ребенка», неуместную в условиях Севера, он подчеркивал, что эссе «Стланик» важно «как состояние души, необходимое для боя…» (Там же, т. 5, с. 155). Подобно тому, как «тысячами мелких щупальцев-отростков», кедрач отчаянно цеплялся за камни горного склона, великий испанец в «смертельно экстремистской Испании» [3, с. 145] не отпускал руки своего ангела-хранителя, не только земного, но и небесного. «Дай же мне руку!», – молил он Галу [3, с. 196]. А когда садился перед мольбертом и начинал писать, его рукой уже «водил» настоящий ниспосланный свыше ангел. И это был последний, 50-й, «главный магический» секрет Дали [1, с. 270 – 271]. Таким образом, «встреча» гениев в виртуальном пространстве культуры (не только В. Шаламова и С. Дали) углубляет параметры традиционного биографического метода, придает им метафизическое измерение.

Литература

1. Дали С. 50 магических секретов мастерства. М. : Эксмо, 2002.
2. Дали А.М. Сюрреализм – это Я. М. : Вагриус, 2005.
3. Дали С. Дневник одного гения / пер. с франц. М. : Эксмо, 2009.
4. Делез Ж., Гваттари Ф. Ризома // Философия эпохи постмодерна. Минск : Интерпрессервиз; Книжный Дом, 1996. С. 9 – 31.
5. Есипов В.В. Шаламов. М. : Мол. гвардия, 2012.
6. Жаравина Л.В. Образ-лиственница и образ-стланик в прозе В. Шаламова // Наследие Л.М. Леонова и судьбы русской литературы : материалы XVII Междунар. науч. конф. Ульяновск : Изд-во УлГТУ, 2010. С. 155 – 166.
7. Жаравина Л.В. «У времени на дне»: эстетика и поэтика прозы Варлама Шаламова : моногр. 2-е изд., стер. М. : ФЛИНТА: Наука, 2012.
8. Нере Ж. Сальвадор Дали. 1904 – 1989 / пер. с англ. М., 2009.
9. Памятники литературы Древней Руси: XVII век. Книга вторая / сост. и общ. ред. Л. Дмитриева; Д. Лихачева. М. : Худож. лит. 1989.
10. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений : в 10 т. М. : Изд-во АН СССР, 1958. Т. 10.
11. Семикина Ю.Г. Проблема реализации гендерных стереотипов в художественных произведениях авторов-женщин конца ХХ – начала ХХI в. // Изв. Волгогр. гос. пед. ун-та. Сер. : Филологические науки. 2012. № 6 (70).С. 122 – 125.
12. Сиротинская И.П. Мой друг Варлам Шаламов. М. : ООО ПКФ «Алана», 2006.
13. Христианство : энцикл. словарь : в 2 т. М. : Больш. Рос. энцикл., 1993. Т. 1.
14. Шаламов В.Т. Собрание сочинений : в 6 т. М. : TERRA – Книжный клуб, 2004 – 2005.

Paradoxes of virtual biography: Varlam Shalamov and Salvador DaliTaking into consideration the objectively existing virtual space of the European culture of the XX century there are considered some irrational but nevertheless obvious similarities in the biographies and world perception of a Russian writer V. Shalamov and a Spanish artist S. Dali, due to which the traditional biographical method showsits new sides, overcoming the empirism of some separate comparisons.Key words: virtualization, biography, semantic matrix, creativity, identification, behavioral pattern.

Л. В. Жаравина (Волгоград)

_________

Опубликовано в электронном научно-образовательном журнале ВГСПУ «Грани познания», №5(19), декабрь 2012

This page was loaded Sep 16th 2019, 11:16 pm GMT.