?

Log in

No account? Create an account
Шаламовская энциклопедия
Чеслав Горбачевский. Анализ рассказов В. Шаламова "Посылка" и Г. Жженова "Саночки" 
27th-Jul-2013 01:32 pm

Статья выложена на труднодоступном интернет-ресурсе в расширении pdf, дублирую здесь.

________

Документальная художественность рассказов «Посылка» В.Т. Шаламова и «Саночки» Г.С. Жженова

Статья имеет отношение к теме колымских каторжных лагерей и посвящена анализу документально-художественного мира рассказов «Посылка» В.Т. Шаламова и «Саночки» Г.С. Жженова.

Экспозиция рассказа Шаламова «Посылка» непосредственно вводит в основное событие повествования – получение одним из заключенных посылки: «Посылки выдавали на вахте. Бригадиры удостоверяли личность получателя. Фанера ломалась и трещала по-своему, по-фанерному. Здешние деревья ломались не так, кричали не таким голосом» [3, 23]. Не случайно звук посылочной фанеры сравнивается со звуком ломающихся колымских деревьев, как бы символизируя два разнополярных модуса человеческой жизни – жизнь на воле и жизнь в заключении. «Разнополярность» явственно ощущается и в другом не менее важном обстоятельстве: пришедший получать посылку зэка замечает за барьером людей «с чистыми руками в чересчур аккуратной военной форме» [3, 23]. Контраст с самого начала ставит непреодолимый барьер между бесправными заключенными и теми, кто стоит над ними, – вершителями их судеб. Отношение «хозяев» к «рабам» тоже отмечено в завязке сюжета, а издевательства над зэка будут варьироваться до конца повествования, образуя своеобразную событийную константу, подчеркивающую абсолютное бесправие рядового обитателя сталинского исправительно-трудового лагеря.

Люди с чистыми руками в чересчур аккуратной военной форме ведут себя уверенно, вскрывают посылки «по-хозяйски», умело бросают «едва живые после многомесячного путешествия» [3, 23] ящики на пол. Ящики раскалываются, и часть продуктов («куски сахара, сушеные фрукты, загнивший лук, мятые пачки махорки» [3, 23]) достается «на законных основаниях» людям в военной форме,
которые выполняют столь ответственную работу. Естественно, что в подобной ситуации ни о каком протесте со стороны заключенных не может быть и речи, поскольку в этом «подземном» мире сам факт получения заключенным посылки (или части её) есть не что иное, как величайшее чудо.
Вполне закономерно, что мечты и размышления истощенного счастливца заключенного о невероятном содержимом посылок предваряют их получение.
«Я стоял у стены и ждал очереди. Вот эти голубые куски – это не лед! Это сахар! Сахар! Сахар! Пройдет еще час, и я буду держать в руках эти куски, и они не будут таять. Они будут таять только во рту. Такого большого куска мне хватит на два раза, на три раза. А махорка! Собственная махорка! Материковская махорка, ярославская «Белка» или «Кременчуг № 2». Я буду курить, буду угощать всех, всех, всех, а прежде всего тех, у кого я докуривал весь этот год. Материковская махорка!» [3, 23 – 24]. Схожий эпизод с получением в лагере посылки описан в автобиографическом рассказе Г.С. Жженова «Саночки»: «Опять стали мерещиться посылки… И чего только в них не было! <…> Любимая рыба горячего копчения, севрюга, осталась дома – в посылку упаковали воблу (над ней время не властно)… насладившись запахом полубелого хлеба с тмином и изюмом, решительно заменил его сухарями. Мясо не взял – только твердокопченую «салями» (она прочнее) и сало… Украинское сало… с розовой прожилкой, тающее во рту… Как и полагается, все углы посылок забиты чесноком и луком… Сахар брал только колотый, от «сахарной головы» – он слаще. Не забыл, конечно, и табак! Папиросам предпочел сигареты и махорку, объем тот же, а табаку больше… <…>» [1, 74 – 75].
Мысли о посылках в двух рассказах становятся причиной предельно эмоциональной внутренней речи заключенных. Сосредоточенные размышления как бы погружают думающих о вожделенной материковой еде в своеобразный мечтательный транс (1). В «Посылке» неоднократно повторяющиеся волшебные слова о давно не виденных продуктах произносятся как заклинание и молитва. Чудо получения посылки еще и в том, что выдаются они далеко не всем, но только тем, «кто выполняет норму, остальные (посылки. – Ч. Г.) подвергались конфискации» [3, 88].
Однако мечтам и размышлениям суждено было неожиданно прерваться. Персонажи обоих рассказов довольно скоро из мира мечты возвращаются к жизни, как бы оставленной ими на время:
« – Фамилия?» [3, 24].
«С ходу налетев на что-то непонятное, я ткнулся лицом в снег и … опомнился <…> посылки исчезли» [1, 75]. В действительной лагерной повседневности обоих персонажей ждет жестокое разочарование – воображаемое оказалось слишком далеким от реальности и от того, что произошло позже. «Посылка треснула, и из ящика высыпался чернослив, кожаные ягоды чернослива. А где же сахар? Да и чернослива – две-три горсти…
– Тебе бурки! Летчицкие бурки! Ха-ха-ха! С каучуковой подошвой! Ха-ха-ха! Как у начальника прииска! Держи, принимай!
Я стоял растерянный…» [3, 24].
Обескураженный зэка рассказа «Посылка» возвращен с неба на землю: он разочарован тем, что получает вовсе не то, о чем мечтал – по сути, не нужные для заключенного-доходяги летчицкие бурки, предмет вожделенных мечтаний любого начальника на прииске (2), о чем красноречиво свидетельствует громкий смех вскрывавшего посылку человека с чистыми руками в чересчур аккуратной военной форме.
«…Зачем мне бурки? – размышляет герой <…> Если бы оленьи пимы, торбаса или обыкновенные валенки. Бурки – это чересчур шикарно» [3, 24]. Слово «шикарно» подчеркивает абсолютную неуместность этого вида обуви для рядового зэка. Точно так же думает подошедший с деловым предложением к обладателю бурок смотритель Бойко: «Слышь ты… <…> Продай мне эти бурки. Я тебе денег дам. Сто рублей (3). Ты ведь до барака не донесешь – отнимут, вырвут эти (т. е. блатари. – Ч. Г.) <…>. Да и в бараке украдут. В первую ночь. “Сам же ты и подошлешь”, – подумал я» [3, 24]. Конечно, смотритель прав, все так и будет – «схема» отбора вещей у фраеров блатарями отработана безукоризненно, и Бойко тоже одно из заинтересованных лиц в этом процессе.
В обращении Бойко с предложением продать бурки очевиден страх того, что они могут достаться кому-нибудь другому. Бойко и слова свои произносит торопливым шепотом, боясь привлечь внимание конкурентов и помня о тех незнакомых фигурах рядом с почтой, двигающихся в белом морозном тумане. В рассказе «Татарский мулла и чистый воздух» Шаламов возвращается к чрезвычайно важному для любого лагерника событию – получению посылки и свидетельствует о том, что в этих случаях обычно происходит: «В бараке давно ждали блатные, чтобы отнять на глазах у всех и поделиться со своими Ванечками и Сенечками. Посылку надо было или сразу съесть, или продать. Покупателей было сколько угодно – десятники, начальники, врачи» [3, 88].
В «Саночках» разочарование героя носит иной характер, здесь ни у кого из посторонних (имеются в виду не заключенные, а сравнительно сытый вольный персонал лагеря) нет и мысли претендовать на содержимое посылки, и вовсе не изза гуманности: «Все, что было в посылке, а именно: сахар, колбаса, сало, конфеты, лук, чеснок, печенье, сухари, шоколад, папиросы «Беломор», вместе с оберточной и газетной бумагой, в которую был завернут каждый продукт, за время трехлетнего блуждания в поисках адресата, перемешалось, как в стиральной машине, превратилось в единую твердую массу со сладковатым запахом гнили, плесени, табака и конфетной парфюмерии… Все пропиталось жиром и табаком, засахарилось…
Такая же картина повторилась и в другой посылке, с той только разницей, что там к содержимому добавились пара шерстяных носков и варежки» [1, 83].
Посылки в рассказе «Саночки» по пути к адресату «пропутешествовали» несколько лет. И несмотря на это получивший их зэка просит отдать посылки охране и выдавать ему по частям содержимое в течение трех суток, чтобы не появилось соблазна съесть все «это» сразу: «Так мучительно долго еще никогда не тянулось время, как в эти последние трое суток. Ни лежать, ни спать я не мог – животный инстинкт гнал из барака к вахте, поближе к посылкам. Я окончательно потерял контроль над собой: не доверял охранникам, боялся, что они или выбросят посылки, или скормят собакам. Как волк из засады, следил за каждым, кто заходил на вахту…» [1, 84] (4).
После «выгодной» продажи смотрителю бурок у главного действующего лица рассказа Шаламова появляется немного денег, и, как следствие этого, возобновляются с новой силой естественные мысли о еде: «Куплю масла! <…> И буду есть с хлебом, супом, кашей. И сахару!» [3, 24]. Появляется и мысль поделиться купленными килограммом масла и килограммом хлеба с Семеном Шейниным, с которым когда-то вместе работал в одной бригаде. Первоначальное разочарование превращается в нечто худшее – в настоящую трагедию. Побежавший за кипятком Семен Шейнин оставляет напарника одного с сумкой, в которой лежат хлеб и масло. В это время оставшийся ждать напарника хозяин продуктов получает сильный удар «по голове чем-то тяжелым, и когда <…> вскочил, пришел в себя, сумки не было» [3, 25]. К этой трагедии Шаламов возвращается в рассказе «Надгробное слово»: «Я упал на землю от страшного удара по голове. Когда я вскочил, сумки с маслом и хлебом не было. Метровое лиственное полено, которым меня били, валялось около койки. И все кругом смеялись. Прибежал Шейнин с кипятком. Много лет потом я не мог вспомнить об этой краже без страшного, почти шокового волнения» [3, 371]. Этот случай запечатлелся в сознании рассказчика как одно из самых чудовищных воспоминаний. Безусловно, впечатление от пропажи усилилось всеобщим весельем товарищей по бараку – не досталось нам, так пусть и тебе не достанется. «Я не плакал. Я еле остался жив. Прошло тридцать лет, и я помню отчетливо полутемный барак, злобные, радостные лица моих товарищей, сырое полено на полу, бледные щеки Шейнина» [3, 25]. Оксюморонное сочетание злобная радость весьма неслучайно, поскольку «<…> для человека нет лучше ощущения сознавать, что кто-то еще слабее, еще хуже» [3, 123] (5). «Развлечение было лучшего сорта. В таких случаях радовались вдвойне: во-первых, кому-то плохо, во-вторых, плохо не мне. Это не зависть, нет» [3, 25]. С подобными развлечениями «лучшего сорта» мы встречаемся и во многих других рассказах Шаламова – в «Белке», например, в «''Сучьей'' войне», в которой «<…> дежурный врач радовался всему плохому, что приходилось встретить и видеть» [4, 56]. В рассказе «Город на горе» описано характерное развлечение в лагере того времени: «Бывший министр Кривицкий и бывший журналист Заславский развлекались на глазах у всех бригад страшным лагерным развлечением. Подбрасывали хлеб, пайку-трехсотку оставляли на столе без присмотра, как ничью <…> и кто-нибудь из доходяг, полусумасшедший от голода, на эту пайку бросался, хватал ее со стола, уносил ее в угол и цинготными зубами, оставляющими следы крови на хлебе, пытался этот черный хлеб проглотить. Но бывший министр – был он и бывший врач – знал, что голодный не проглотит хлеб мгновенно, зубов у него не хватит, и давал спектаклю (6) развернуться, чтобы не было пути назад, чтобы доказательства были убедительней. Толпа озверелых работяг набрасывалась на вора, пойманного «на живца». Каждый считал своим долгом ударить, наказать за преступление, и хоть удары доходяг не могли сломать костей, но душу вышибали. Это вполне человеческое бессердечие. Черта, которая показывает, как далеко ушел человек от зверя.
Избитый, окровавленный вор-неудачник забивался в угол барака, а бывший министр, заместитель бригадира, произносил перед бригадой оглушительные речи о вреде краж, о священности тюремной пайки. <…> Игра «на живца» была очень в ходу в спецзоне в мое время» [4, 183].
В «Посылке» остатки, состоявшие из нескольких ягод чернослива, не дали спокойно доесть хозяева жизни и судеб заключенных – начальник лагеря Коваленко и начальник прииска Рябов. Оба ворвались ночью в барак, где трое зэка «варили у печки каждый свое: Синцов кипятил сбереженную от обеда корку хлеба, чтобы съесть ее, вязкую, горячую, и чтобы выпить потом с жадностью горячую снеговую воду, пахнущую дождем и хлебом. А Губарев натолкал в котелок листьев мерзлой капусты – счастливец и хитрец. Капуста пахла, как лучший украинский борщ! А я варил посылочный чернослив. Все мы не могли не глядеть в чужую посуду» [3, 26]. Ворвавшиеся немедленно опрокинули все это на пол.
Коваленко пробил дно каждого котелка для надежности кайлом. И здесь не обошлось без назидательной речи: «– Есть котелки – значит, есть что варить, – глубокомысленно изрек начальник прииска. – Это, знаете, признак довольства.
– Да ты бы видел, что они варят, – сказал Коваленко, растаптывая котелки» [3, 26]. После ухода скорых на расправу начальников каждый собрал остатки своей еды с пола барака и уже безо всякой варки съел.
Заканчивается рассказ происшествием, вполне вписывающимся в звериный ряд всего происходящего в лагере. Десятники вносят в барак и бросают на пол «что-то, не шевелящееся, но живое, хрюкающее» [3, 26]: «– Ваш человек? – И смотритель показал на комок грязного тряпья на полу.
– Это Ефремов, – сказал дневальный.
– Будет знать, как воровать чужие дрова.
Ефремов много недель пролежал рядом со мной на нарах, пока его не увезли, и он умер в инвалидном городке. Ему отбили “нутро” (тоже развлечение. – Ч.Г.) – мастеров этого дела на прииске было немало. Он не жаловался – он лежал и тихонько стонал» [3, 26 – 27].

The article deals with the GULAG theme. The author made an attempt to analyse the documentary and fi ction worlds of the two stories.

ЛИТЕРАТУРА

1. Жженов Г.С. Саночки // От «Глухаря» до «Жар-птицы»: повесть и рассказы. – М.: Современник, 1989.
2. Кресс Вернон. Зекамерон XX века: роман. – М.: Худож. лит., 1992.
3. Шаламов В.Т. Собрание сочинений. В 4 т. Т. 1 // сост., подгот. текста и примеч. И. Сиротинской. – М.: Худож. лит., 1998.
4. Шаламов В.Т. Собрание сочинений. В 4 т. Т. 2 // сост., подгот. текста и примеч. И. Сиротинской. – М.: Худож. лит., 1998.
5. Шиллер Ф.П. Письма из мертвого дома / сост., пер. с нем., примеч., послесл. В.Ф. Дизендорфа. – М.: Общест. акад. наук рос. немцев, 2002.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Отметим, что сны о еде, о хлебе не дают голодному арестанту в лагере покоя: «Я спал и по-прежнему видел свой постоянный колымский сон – буханки хлеба, плывущие по воздуху, заполнившие все дома, все улицы, всю землю» [4, 125].
2. Филолог Ф.П. Шиллер писал семье в 1940 году из лагеря в бухте Находка: «Если вы еще не выслали ботинок и верхней рубашки, то не присылайте, а то я боюсь, что пришлете что-нибудь совершенно неподходящее» [5, 477].
3. Этот случай Шаламов вспоминает и в «Очерках преступного мира» [4, 26], и в рассказе «Надгробное слово»: «Бурки стоили семьсот, но это была выгодная продажа. <…> И я купил в магазине целый килограмм масла. <…> Купил я и хлеба…» [3, 370].
4. По причине постоянного голода заключенных и изнуряющей тяжелой работы диагноз «алиментарная дистрофия» в лагерях был обычным явлением. Это становилось благодатной почвой для проделывания авантюр невиданных масштабов: «на лагерь списывались все продукты, что вылежали сроки хранения» [3, 24].
5. Нечто схожее с этим ощущением испытывает герой-повествователь рассказа «Заговор юристов»: «Меня в этой бригаде еще не выталкивали. Здесь были люди и слабее меня, и это вносило какое-то успокоение, нечаянную радость какую-то» [3, 149]. О человеческой психологии в подобных условиях пишет колымчанин Вернон Кресс: «Нас толкали наши же товарищи, ибо вид дошедшего человека всегда действует раздражающе на более здорового, он угадывает в нем свое собственное будущее и к тому же тянет найти еще более беззащитного, отыграться на нем <...>» [2, 273].
6. Не только блатари любили театральность, интерес к ней испытывали и другие представители лагерного населения.

Чеслав Горбачевский, Южно-Уральский государственный университет

________

Опубликовано в "Известиях Смоленского государственного университета", ежеквартальный журнал
№4, 2008, издательство Смоленского государственного университета, Смоленск

This page was loaded Oct 14th 2019, 5:02 am GMT.