?

Log in

No account? Create an account
Варлам Шаламов и концентрационный мир
О солагернике Шаламова ростовчанине Гаврииле Колесникове 
7th-Jan-2016 02:56 pm
Шаламов упоминает о нем в очерке "Дом Васькова" из воспоминаний о Колыме:

"Страшная вещь вши. Особенно много было у меня на Джелгале в 1943 году. Шарф вязаный бумажный шевелился, столько их там было.
Колесников Гавриил Семенович, товарищ Косарева, один из немногих, которые сохранили «человечество», на Джалгале был санитаром, дневальным. Он говорил мне:
- Что главное в нашей жизни? Смещение масштабов. «Транзитки», «пересылки» всегда нравились мне, ибо здесь неуловимым образом жил дух свободы, которого никогда не бывает в лагере."

_______

"КОЛЕСНИКОВ Гавриил Семенович, 1907-1991, писатель, автор 19 книг. Последняя, «Немые крики», вышла вскоре после смерти. В 1933 г. закончил экономический факультет Нефтяного института им. Губкина. С 1939 по 1948 г. - в колымских лагерях, участвовал в строительстве оловодобывающего комбината на Бутугычаге, где после войны добывали также и уран. Полностью реабилитирован в 1955 г."
Григорий Иоффе, Александр Нестеренко, "Волчий камень. Урановые острова архипелага ГУЛАГ", ААНИИ, Санкт-Петербург, 2015

________

О Колесникове из статьи Елены Джичоевой, на сайте общественного архива "Ростов неофициальный":

"Я думаю об этом человеке, и передо мной встают картины:
…как весной 1990 года вместе с Гавриилом Семеновичем пошли мы в музей краеведения, где экспонировалась выставка «Возвращение», посвященная Солженицыну. Мне хотелось видеть, как Г. С. воспримет фотодокументы из жизни Солженицына, тем более что рядом, в соседнем зале, экспонировалась выставка «Осужден по 58-й…», где были представлены материалы дела бывшего заключенного колымских лагерей Колесникова: его фотографии 35-го года и сегодняшняя, «гулаговская» справка об освобождении и странички из колымского дневника. Мне не пришлось спрашивать Г. С. о его впечатлении от выставки: по молчанию, по тому, как он смотрел на фотографии – не смотрел, а впитывал, вбирал в себя изображенное на них, по его сдержанным вздохам было понятно и так. Я только спросила потом, похож ли лагерь, который описывает Солженицын в «Одном дне Ивана Денисовича», на те, которые знал он. Ответ был лаконичным: «Похож. Но у Солженицына – курорт по сравнению с тем, что видел я». К тому времени я уже знала его колымские рассказы – в начале 80-х Г. С. дал прочесть их в рукописи, так что мне не надо было объяснять, что видел он… <...>

1 ноября 1965 года, в период неутихающей травли Пастернака, Колесников отправил тогдашнему редактору «Литературной газеты» Александру Чаковскому открытое письмо в защиту Пастернака. Не буду приводить его полностью, скажу только – суть его заключалась в том, что он предлагал отменить постановление об исключении Пастернака из Союза писателей, потому что на нем лежит зловещая тень культа личности Сталина, и издать собрание сочинений поэта.
Пытался он подключить к борьбе за реабилитацию Пастернака и Илью Эренбурга. Тот ответил письмом следующего содержания:
«Уважаемый Гавриил Семенович, я вполне понимаю Ваши чувства. В свое время я никакого участия в осуждении и исключении Б. Л. Пастернака не принимал. Однако я не пользуюсь никаким влиянием на писательские организации и мое вмешательство не может оказать воздействия на их решения».
Колесников так комментирует это письмо:
«Даже Илья Эренбург в те годы не мог оказать на Союз писателей никакого влияния – таким твердокаменным монолитом высился тогда над нами наш Союз».
И продолжает:
«Вот потянул ниточку воспоминаний, и начал разматываться целый клубок…
Близко к тому времени в Ростов приехала «Литературная газета». Отчитываться перед своими читателями. Я рассказал о своем письме Чаковскому, возмутился тем, что «Литературная газета» не нашла в себе смелости высказать свое отношение к судьбе Пастернака, и не только не опубликовала мое письмо, но и не ответила мне ни словом.
– И правильно сделала!
Это из зала подал голос Ашот Гарнакерьян. Счастливый был человек Ашот Георгиевич. Он всегда и точно знал, что сегодня правильно и что неправильно. Сам он всю жизнь шел правильным путем, никогда ни в чем не сомневался и не отклонялся от, как ему казалось, верной дороги. Но вот беда: Ашота Гарнакерьяна нет в русской литературе, а Бориса Пастернака никому не удалось вытравить из русской и мировой культуры…» <...>

Не менее драматична судьба повести «Краснодолинские очерки». В 1967 году она была опубликована в журнале «Дон», должна была выйти отдельной книгой в Ростиздате, но… вмешался случай. Кто-то услышал, что радиостанция «Немецкая волна» похвалила повесть за ее критическую направленность. Можно предположить, что именно из-за этого уже готовая к сдаче в производство рукопись была исключена из плана.
И, наконец, в книгу вошли главы из «Октябрьской повести», написанные в 50-е годы и до сих пор ни разу не издававшиеся.
Это горькая, суровая, но мужественная и честная книга. Похожая на своего автора.
Лагерь – школа отрицательная для кого угодно, писал Варлам Шаламов, тоже прошедший колымские лагеря. Колесников с особым вниманием читал записки Шаламова – сверял с тем, что пережил сам. Сверял, находил общее, обращал внимание на схожие ситуации и схожие оценки их. Но в одном, мне кажется, он не мог согласиться с Шаламовым. Тот писал, что его записки – не о духе победившем, а о духе растоптанном. Колесников же, который сумел выстоять, до конца дней своих не согнуться ни перед жизненными обстоятельствами, ни перед страшной болезнью (он умер от рака), утверждал со страниц книг торжество духа победившего".

_________


Н. Ю. Жигалова

"Лагерная проза Гавриила Колесникова"

«Лагерная проза» – это литературные произведения, созданные бывшими узниками мест заключения. «Лагерная проза» – явление уникальное не только в русской, но и мировой литературе. Она порождена напряжённым духовным стремлением осмыслить итоги событий, происходивших в России на протяжении ХХ столетия.
Колесников был одним из писателей, попавших в мясорубку сталинских лагерей и затем написавший о пережитом книгу «Лихолетье. Колымские записки» [В книге "Немые крики: Проза и стихи", Ростов-на-Дону: Кн. изд-во, 1991, электронной версии нет].
«Даже самое ужасное и самое отвратительное в этих рассказах не выдумано.
Всё это было.
Я сам пережил весь этот несмываемый позор земли нашей.
Всё это было! И никогда, никогда не должно повториться – нигде, никогда ни с кем.
Ради этого я и написал «Лихолетье», чтобы помочь людям не повторить его – из стыда, из страха, из брезгливости, всё равно – лишь бы не повторить».
Эти слова являются предисловием автора к книге колымских рассказов.
Он чувствовал, знал, что когда-нибудь расскажет об этом. В одной статье о Г. Колесникове я прочла, что годами, втайне от надсмотрщиков, он вёл записи на клочках бумажных мешков из-под цемента. С ворохом этих «дневников» Колесников прибыл в Сальск после освобождения.
Произведения «лагерной прозы», в частности рассказы Г. Колесникова – это не лёгкое чтиво, не то же самое, что нынешняя литература. Чтение этих рассказов – большая умственная работа, труд, требующий от читающего сопереживания, какого-то нравственного вывода или даже поступка, потому, что в этих рассказах – беспощадная правда, правда жизни.
Наряду с Шаламовым, Домбровским, Солженицыным Колесников принял участие в создании эпоса Колымы. Когда я читала рассказы Колесникова, то невольно сравнивала его с В. Шаламовым. Например, если Шаламов, как повествователь, рассказчик, беспристрастен, то Колесников – эмоционален; если Шаламов не делает никаких выводов, то Колесников в своих рассказах подводит итог повествования и даёт оценку происходящему. В качестве примера можно привести отрывок из рассказа «Апофеоз бессмыслия»:

«Комья пустой породы, что валили мы под откос, были перемешаны с нашими телами. Работали мы с чёрного, не проснувшегося зимнего утра и до чёрного, полностью угасшего дня. И редкую ночь не волокли мы по ледяной колее таёжной дороги теми же лямками труп или полутруп товарища, окоченевшего в забое.
Отвал рос вместе со штабелем мёрзлых тел в сарае.
Считалось, что мы вскрываем торфа и готовим площади для летнего промывочного сезона. Мы готовили их с октября по май – семь месяцев, двести десять дней, двести десять трупов.
Мы работали прилежно, до изнеможения, до смерти.
И вот наступала весна, приходил тёплый колымский май. Начинались дожди. Буйно разрастались зелёные травы, стремительно оттаивала земля. Тех, кого не сумели похоронить, перегоняли в забой мыть пески. На наше место вскрывать торфа ставили два экскаватора. Машинам требовалось два дня, чтобы вскрыть площадь, на которую мы затрачивали семь месяцев, двести десять дней, двести десять жизней.
За два дня машина исполняла семимесячную работу толпы полуобмороженных, измождённых, обманутых и замордованных рабов.
Значит, не труд наш был нужен. Наш труд – это совершенная бессмыслица. Но тогда что же? Тогда остаётся только одно: двести десять трупов, остаётся методическое умерщвление, остаётся смертная казнь трудом.
Бессмысленное, казалось бы, расточение труда сотен людей становится холодно рассчитанным, осмысленным злодейством.
Забои Колымы встают в один ряд с Освенцимом, Майданеком и Бухенвальдом».

Здесь уместно привести цитату из В. Шаламова: «Лагерь – отрицательная школа жизни целиком и полностью. Ничего полезного, нужного никто оттуда не вынесет, ни сам заключённый, ни его начальник, ни его охрана, ни невольные свидетели – инженеры, геологи, врачи, – ни начальники, ни подчинённые. Каждая минута лагерной жизни – отравленная минута. Там много такого, чего человек не должен знать, не должен видеть, а если видел – лучше ему умереть». С ним согласен и Г. Колесников: «По-видимому, мы жили всё-таки в каком-то нереальном мире. Это был странный фантастический мир, в котором люди сами себе причиняли страшную боль, в котором исчезает чувство брезгливости, отвращения, сострадания, укореняется тупое безразличие к смерти, возникает полное равнодушие к виду мёртвого тела…».
В своих рассказах Шаламов показывает утрату индивидуальных черт у человека, находящегося за решёткой. Вот почему, несмотря на разные действующие лица его рассказов все они, как будто на одно лицо, и лицо это трагическое. Да, герои Шаламова живо и выпукло написаны, но трудно подробно описать хотя бы одного. У героев рассказов Колесникова тоже трагическое лицо, но персонажи, встреченные им в лагере, настолько мастерски выписаны, что я могу вспомнить и рассказать о многих: и об Илье Сыромятине из рассказа «Сильнее боли», о враче Алевтине Ивановне из очерка «Страшно», о Лёньке Валете из «Сушенцов», о Палкине и Багорском, о Косте Снегирёве из «Небылиц барона Снегирёва», о Васе Буторове и Зануде из «Дохлой змеи», о Лазаре из «Бедных пальчиков». За каждым из них – своя судьба, хотя в лагере человек становится простой марионеткой, рабом, в нём пробуждаются и начинают занимать главенствующее положение животные инстинкты, жизнь упрощается и сводится к одному – желанию выжить. Примером может служить рассказ Г. Колесникова «Пайка хлеба». Здесь рассказывается о том, что напарник автора, простой украинский парень Грицко, почувствовав себя плохо, отдает ему свою пайку хлеба. Утром Колесников получил две пайки хлеба и одну из них понёс Грицко. Сосед его, «вконец изголодавшийся и уже почти потерявший человеческий облик заключённый из числа тех, кого в лагерях презрительно звали шакалами», ответил, что Гришка умер ночью, и стал умолять автора отдать ему эту пайку. Но изголодавшийся писатель, не обращая внимания на слёзы и уговоры этого заключённого, у него на глазах «сжевал обе пайки хлеба». «Это сейчас мне до смерти жалко его. А тогда – нет, тогда я был равнодушен к слезам этого человека. Я торопился съесть Гришкину пайку, чтобы кто-то другой, более сильный и наглый, не вырвал у меня из зубов кусок хлеба мёртвого товарища». Самым верным средством испытания человеческого духа в колымских лагерях был голод – «…голод, голод и ещё раз голод, который день за днём, месяц за месяцем, год за годом сначала точил, потом разваливал и наконец истирал в порошок даже самые алмазные души».
Рассказы Колесникова очень лаконичны, повествование спокойно, и в этом спокойствии, наверное, аккумулированы боль, стыд, гнев писателя. Мне кажется, эффект воздействия очерков на читателя в этом и состоит – спокойное повествование и жуткий, местами просто не поддающийся объяснению нормального человека, сюжет.
Особое внимание в лагерной прозе и Шаламова, и Солженицына, и Колесникова уделяется той категории заключённых, которая возникла в ХХ веке и которую называют «урками», «ворами в законе». В середине, а особенно в конце прошлого века и в данный момент, в современной популярной литературе возникает идея романтизации «вора в законе», появляются телевизионные и художественные фильмы на эту тему. Писатели же, прошедшие тяжкий путь сталинских лагерей, не согласны с этим, Шаламов заявляет, что «Вор-блатарь стоит вне человеческой морали», «Самое мерзкое хулиганство выглядит по сравнению с рядовым развлечением блатаря – невинной детской шуткой». В своих публицистических статьях Шаламов с едкой иронией отзывается о беллетристике, которая «вместо того, чтобы развенчивать уголовщину, романтизировала её». К таким же выводам приходит и Солженицын, который утверждает, что ни о каком исправлении человека в лагере не могло быть и речи. Но самое страшное в блатных, по словам Солженицына, это осквернение того, что для нас олицетворяет человечность: «Абсолютная бесчеловечность, точнее сатанинская античеловечность, ярко выразилась в их афоризмах: «Сдохни ты сегодня – а я – завтра», «Чем больше делаешь людям гадостей, тем больше тебя уважают» и т.д». Рассказы Колесникова о «блатных» подтверждают те же самые мысли: нахождение этих людей вне морали, античеловеческое отношение к жизни и ко всему живому описаны им в очерках «Бесы», «Цветное одеяло», «Сильнее боли». «Ни в малейшей степени я не склонен идеализировать блатных. С моей точки зрения, это оголтелая, полупомешанная каста человекоподобных. Их нужно или рассаживать по железным клеткам, или без пощады уничтожать. Это клан лишенных чести, жалости и благодарности, говорящих на человеческом языке животных. Впрочем, у них и язык-то свой, не человеческий… Это звери! Лагерь для них родной дом», – пишет Колесников в рассказе «Цветное одеяло».
Но самое парадоксальное, что в этих нечеловеческих условиях люди умудрялись не сломаться, сохранить человеческое достоинство. Таков скрипач Лазарь из «Бедных пальчиков», пожалуй, мой самый любимый герой из галереи «Колымских записок». И, конечно же, то же самое можно сказать о Г. Колесникове, авторе этих записок.
О человеке, который, пройдя ад сталинских лагерей, после освобождения смог увидеть вокруг себя хороших, достойных людей, о том, кто помогал культуре, образованию нашего города, кто вёл просветительскую работу в школе, кто был озабочен экологическим состоянием родного края, о человеке огромной доброты и большого сердца – о нашем сальском писателе – Гаврииле Колесникове.

_______

Подробнее биографию Колесникова см. у Анны Бражкиной в посвященном Ростову ЖЖ-сообществе.

Библиография - на сайте Сальской межпоселенческой центральной библиотеки.

This page was loaded Nov 16th 2018, 12:41 pm GMT.