laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Categories:

Елена Храпова. Обобщение и типизация в «Очерках преступного мира»

Статья опубликована в сборнике "Актуальные проблемы современной филологии. Литературоведение и лингвистика: сборник научных статей магистрантов и студентов", Рязанский государственный университет. – Рязань, 2012. – Вып. 3. Электронная версия - на сайте университета.

_________


Обобщение и типизация в «Очерках преступного мира» В.Т. Шаламова

Типизация, то есть создание индивидуальных художественных образов, которые бы глубоко обобщали и через которые оценивались бы жизненные явления, выявлялись бы их связи и взаимоотношения с окружающим миром, - важнейший момент для всякого художественного произведения.
Говоря о типизации в очерке, нужно защитить самое право очерка на нее. Нередко говорят, что в очерке нет типизации, так как речь в нем идет о единичном явлении. «В художественном произведении дается тип, в очерке - конкретность», - говорят иные исследователи.
Этот ход рассуждения глубоко неправилен. Если бы очеркист не типизировал явления окружающего мира, а становился бы на путь простой фиксации фактов, он не смог бы осуществить свою задачу.
Не сухого описания факта ищет читатель в очерке, а «психологии» его, не названия, должности человека и перечисления его служебных обязанностей, а рассказа о нем, такого рассказа, который бы приоткрывал его внутреннюю жизнь.
Можно утверждать, что типизация не только обязательна в очерке, но что открытое устремление к ней как раз отличает очерк. Ведь очеркист стремится дать только характерное для времени, сокращая до предела наличие образов, лишенных этой черты.
Мы найдем у Белинского определение типизации применительно к очерку. Оно содержится в статье «Русская литература в 1845 году» и относится к очеркам В.И. Даля.
Определив очерк Даля «Денщик» как одно из «капитальных» произведений русской литературы, Белинский продолжает: «В физиологических же очерках лиц разных сословий - он - истинный поэт, потому что умеет лицо типическое сделать представителем сословия, возвести его в идеал, не в пошлом и глупом значении этого слова, то есть не в смысле украшения действительности, а в истинном его смысле - воспроизведения действительности во всей ее истине» [1, 25].
«Лицо типическое» у Белинского - образ, взятый из жизни в максимально возможном для искусства приближении. Как удалось В. Далю это лицо превратить в «представителя сословия»?
История русской литературы сохранила для нас множество типических образов, созданных в очерке, образов разной глубины и силы, разного характера обобщения, однако прочно вошедших в ее «золотой фонд». Целую галерею типов крестьян и помещиков создал Тургенев в «Записках охотника», Салтыков-Щедрин в «Губернских очерках», «Помпадурах и помпадуршах», цикле «За рубежом», «Нашей общественной жизни», цикле «Что такое ташкентцы» и многих других.
Вспомним будочника Мымрецова из «Будки» Глеба Успенского, того самого Мымрецова, который только «тащил» и «не пущал», какие бы трагические эпизоды ни разворачивались перед его взором.
Вспомним такого героя короленковского очерка «Река играет», как Тюлин, - образ огромного значения и силы. Он олицетворял потенциальную силу, талантливость русского крестьянина и противоречивость его сознания на том историческом этапе. Он так же могуч и так же неустойчив и непостоянен, как играющая в половодье река.
А сколько типических образов в горьковских циклах «По Руси», в «Сказках об Италии»!
А разве не созданы типические образы в советском очерке? Правда, их не так много, как могло бы быть, но все же они есть. Ниже я буду говорить о героях очерков В. Овечкина, штатном пропагандисте Пантелееве и других героях из книги «В Донбассе» Бориса Галина и его же «Чудесной силы», строителях Волго-Дона из книги «Современники» Бориса Полевого, сталеварах из очерков А. Бека, инженерах из очерков И. Горелика, рядовых советских людях из очерков В. Полторацкого, И. Рябова, А. Колосова, А. Калинина и «молодых» - В. Тендрякова, С. Залыгина.
Однако создание типического образа в очерке имеет свои особенности. Типизация, как известно, начинается уже с момента выбора материала. Можно различить два основных способа здесь для всех жанров литературы.
На один из способов указывал Горький: «Если вы описываете лавочника, то надо сделать так, чтобы в одном лавочнике было описано тридцать лавочников, в одном попе - 30 попов, чтобы если эту вещь читают в Херсоне, видели херсонского попа, а читают в Арзамасе, - арзамасского попа, ...выделяются черты наиболее естественные в каждом купце, дворянине, мужике, таким образом получается литературный тип» [2, 64]. В этом случае перед писателем сложная задача воплотить отобранные типические черты в индивидуальный образ, причем абстрагирование не происходит раздельно от конкретизации.
Это единый процесс. Так складывается образ, который и приобретает индивидуальный характер, индивидуальную судьбу и живет в произведении индивидуальной жизнью, отражая явления типические.
Есть и другой принцип отбора жизненного материала: встреченный в жизни тип делается объектом типизации.
Оба эти метода живут в литературе, часто совмещаясь даже в одном и том же произведении, не говоря уже об одной и той же писательской «палитре».
Перед очеркистом очень часто стоит задача точно очертить данное в действительности, достоверное, разгадать его смысл, извлечь из него правду искусства, сделать его средством познания и средством воспитания человека. В таком случае можно сказать, что типизация с опорой на прототип характерна для очерка.
Очеркист стремится в самой жизни найти такое явление, событие, факт, человека, в которых, как в неких «самородках», самой жизнью были бы собраны интересующие его черты.
О возможности таких счастливых находок говорил Салтыков-Щедрин:
«Есть типы, которые объяснить не бесполезно, в особенности в тех влияниях, которые они имеют на современность. Если справедливо, что во всяком положении вещей главным зодчим является история, то не менее справедливо и то, что везде можно встретить отдельных индивидуумов, которые служат воплощением «положения» и представляют собой как бы ответ на потребность минуты. Понять и разъяснить эти типы, значит понять и разъяснить типические черты самого положения, которое ими не только не заслоняется, но, напротив того, с их помощью делается более наглядным и рельефным» [3, 527].
Широкое привлечение типов, созданных жизнью, тоже не случайно. Когда происходят крутые повороты истории, когда идет перепахивание социального поля, сама жизнь в большом количестве рождает эти новые социальные типы и появляется новая почва для работы писателя. Значение очерка в моменты крупных социальных ломок возрастает.
Вопрос о подборе материала в очерке приобретает первостепенное значение.
На случайном для очеркиста жизненном материале никогда не вырастает значительное художественное произведение очеркового рода. Этот материал должен быть связан с жизненным опытом, жизненными интересами, той или другой жизненной страстью пишущего. Припомним старейший, традиционнейший вид очерка - очерк путевой. Казалось бы, путешествие со всеми его случайностями предопределяет содержание очерка. Но это отнюдь не так. Построенный как непосредственный отклик на те или другие внешние впечатления, художественный путевой очерк всегда имеет свою «сверхзадачу», свою большую тему, свой единый образ. Путешествует очеркист большей частью по тем дорогам, на которых он рассчитывает найти ответы на волнующие его вопросы.
Итак, очерк чаще всего посвящен фактам, явлениям, событиям, отобранным и очерченным самой жизнью. Важно, что обращение к жизни как к «первоисточнику», являясь законом для всякого реалистического произведения, в очерке чаще всего выступает на прочной основе точного задания: очертить непосредственно данное жизнью [5, 117].
Но для того, чтобы создать на основе этих материалов обобщенный образ, да еще образ, обладающий силой типичности, нужно проделать большую работу. Ведь отбор материала - это только первый момент типизации. Он не может заменить собой всего этого процесса.
О трудности писать жизнь говорил Гончаров. «Природа слишком сильна и своеобразна, чтобы взять ее, так сказать, целиком, померяться с нею ее же силами и непосредственно стать рядом; она не дается. У неё свои слишком могучие средства. Из непосредственного снимка с нее выйдет жалкая, бессильная копия. Она позволяет приблизиться к ней только путем творческой фантазии» [4, 171].
Очеркист постоянно стоит перед этой трудной задачей. Он постоянно атакует ее и постоянно убеждается, что жизнь позволяет приблизиться к ней только путем творчества. Творческим проникновением в существо описываемого и будет отличаться работа автора художественно-документального произведения, даже если он ни на шаг не будет отходить от документа.
В условиях нашей действительности метод творчества из непосредственно данного жизнью материала приобретает особенно большое значение, особенный смысл и характер.
В доказательство того, что в основе документального искусства лежит творческое проникновение в существо описываемого, умение использовать случайные обстоятельства и детали для обрисовки типического, приведем один наглядный пример из творчества В.Т. Шаламова.
Говоря о Варламе Тихоновиче Шаламове (1907-1982), чаще вспоминают о его «Колымских рассказах» и замечательных стихах, намного реже об «Очерках преступного мира». Между тем эти «Очерки» занимают в русской литературе, в публицистике, исключительное место. В мемуарно-полемической статье А. Солженицына «С Варламом Шаламовым» об «Очерках» сказано с большой похвалой, но мельком: «Очень ценно было отдельное его “физиологическое” исследование о блатном мире» [6, 54].
Шаламов пытается осмыслить проблему, проникнуть в психологию «блатных».
Попав в лагерь и столкнувшись с живыми профессиональными преступниками, писатель понял, как ошибался Горький и другие русские писатели, увидевшие в уголовниках бунтарей, романтиков, отвергавших серую, мещанскую жизнь.
В «Очерках преступного мира» Шаламов показывает блатных - людей, потерявших все человеческое - грабящими, убивающими, насилующими так же спокойно и естественно, как другие люди спят и едят. Писатель настаивает на том, что уголовникам чужды все чувства. «Лагерь - это дно жизни - пишет Шаламов. - «Преступный мир» - это не дно дна. Это совсем, совсем другое, нечеловеческое» [7, 122].
При этом, замечает Шаламов, следует различать человека, укравшего что-либо, хулигана и вора, члена «преступного мира». Человек может убивать и воровать и не быть блатарем. «Любой убийца, любой хулиган, - утверждает Шаламов, - ничто по сравнению с вором. Вор тоже убийца и хулиган плюс еще нечто такое, чему почти нет имени на человеческом языке» [7, 124].
«Принципы типизации в очерке, с одной стороны, в повести и рассказе - с другой, существенно отличаются друг от друга. Думается, что это отличие можно коротко определить следующим образом. В очерке писатель, отказываясь от вымышленных героев и событий, производит отбор типических явлений в самой действительности; сделав этот отбор, сосредоточив внимание на тех явлениях, которые, по его убеждению, наиболее характерны и типичны, очеркист в самом изображении отобранного материала держится возможно ближе к жизненным фактам. Персонажи могут не сохранить своих подлинных имен, но в обрисовке их отсутствует вымысел, и мастерство писателя заключается не в искусном построении сюжета, не в создании образа, основанного на разновременных наблюдениях над разными людьми, а в возможно полном воспроизведении фактического материала, жизненных ситуаций, отношений, свойств характера», - пишет Т. Трифонова [8, 110].
Но жизнь русского классического и советского очерка прямо опровергает это положение. Мы имеем сплошь и рядом в очерках образы, созданные на «разновременных наблюдениях над разными людьми», со всеми вытекающими отсюда литературными «последствиями».
Ненавидя уголовников, не находя для них ни одного слова снисхождения, писатель показывает одновременно одну особенность воровского мира. Это - единственная организованная сила в лагерях. Их организованность, их сплоченность выглядят особенно внушительно на фоне полной разобщенности всех других заключенных. Связанные строгим воровским «законом», блатные чувствуют себя в тюрьме и лагере дома, чувствуют себя хозяевами. Не только их беспощадность, но и их сплоченность дает им силу. Этой силы боится и начальство. Шаламов даёт подробную характеристику уголовникам: «Все люди мира, по философии блатарей, делятся на две части. Одна часть - это «люди», «жулье», «преступный мир», «урки», «уркаганы», «блатари», «жуки-куки» и т.п.
Другая - фраера, то есть «вольные». Старинное слово фраер - одесского происхождения. В «блатной музыке» прошлого столетия много жаргонных еврейско-немецких слов.
Другие названия фраеров - «штымпы», «мужики», «олени», «асмодеи», «черти». Есть «порченые штымпы», близкие к блатарям, и «битые фраера» - знакомые с делами блатного мира, разгадавшие их хотя бы частично, опытные; «битый фраер» - это значит опытный, произносится это с уважением. Это - разные миры, и не только тюремная решетка разделяет их».
Уголовники и начальство - это две силы, нашедшие свое место в лагерном мире. Они здесь дома. Начальство такое же жестокое, беспощадное и такое же растленное, как и уголовники. Шаламов показывает вереницу уголовников - убивающих за свитер, убивающих для того, чтобы не ехать в лагерь, но остаться в тюрьме и т.д. И рядом такую же галерею начальников различных уровней - от полковника Гаранина, подписывающего списки расстрелянных, до садиста инженера Киселева, собственноручно ломающего кости заключенным.
Шаламов показывает вереницу уголовников - убивающих за свитер, убивающих для того, чтобы не ехать в лагерь, но остаться в тюрьме и т.д.: «Вор - ворует, пьет, гуляет, развратничает, играет в карты, обманывает фраеров, не работает ни на воле, ни в заключении, кровавой расправой уничтожает ренегатов и участвует в «правилках», вырабатывающих важные вопросы подземной жизни.
Он хранит блатные тайны (их немало), помогает товарищам по ордену, вовлекает и воспитывает юношество и следит за сохранением в суровой чистоте воровского закона» [9, 127].
«Очерки...» В.Т. Шаламова, вписывающиеся в общий контекст "лагерной" прозы, явились самобытным творческим опытом постижения бытия личности в исключительных обстоятельствах исторического времени, стали выражением актуальных тенденций развития русской прозы, ищущей новых ресурсов художественной выразительности на стыке документальности и грандиозных художественных обобщений, когда "любая. деталь становится символом, знаком и только при этом условии сохраняет свое значение, жизненность, необходимость» [2, 228].

ЛИТЕРАТУРА

1. Белинский В.Г. Собрание сочинений в трех томах. - Т.3. - М., Гослитиздат, 1948. - 594 с.
2. Горький М. Собрание сочинений в тридцати томах. - Т.26. - М., Гослитиздат, 1953.- 600 с.
3. Салтыков-Щедрин М.Е. Об искусстве. - М., Гослитиздат. - 1952. - 700 с.
4. Гончаров И.А. Собрание сочинений. - Т.8. - М., Изд. «Правда». - 1952. -472 с.
5. Сафронов А.В. «Правда без прикрас» в жанре «Путешествий» и художественной документалистике «из жизни отверженных» // «Вестник РГУ им. С.А. Есенина». - Рязань, 2007. - № 2.
6. Солженицын А.И. «С Варламом Шаламовым» // «Новый Мир». - 1999. - №4. Рубрика «Дневник писателя».
7. Шаламов В.Т. Очерки преступного мира / В.Т. Шаламов; предисл. В.Есипова. - Вологда, «Грифон», 2000. - 174 с.
8. Журбина Е. Искусство очерка. - М., 1957. - 221 с.
9. Щеглов М. Очерк и его особенности // Литературно-критические статьи / М. Щеглов. - М.: Сов. писатель, 1965. - 438 с.

Храпова Елена Ивановна, Рязань, магистрант; преподаватель Центра образования "Дистанционные технологии"

Tags: "Очерки преступного мира", Варлам Шаламов, концентрационные лагеря, литературоведение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments