laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Categories:

Людмила Артамошкина. "Аристократизм духа" в исторической памяти поколений" (окончание)

(начало здесь)

К опыту боли обращаются свидетели, прошедшие войну, блокаду, концентрационный лагерь. Из него складывается новый опыт темпоральности, определенный возможностью быть свидетелем, хотя вопросом — “Как возможен язык после Освенцима?” — позиция свидетельствования ставится под сомнение. Вопрос этот можно задать иначе: “Как возможен язык после Освенцима и Колымы?” Такая формулировка полнее выражает ситуацию свидетельствования, обращает к сопряжению опыта боли и опыта письма. В этом сопряжении Текст обретает статус события. Событие как испытание собственной историчности и выражается в способности суждения (см.: [Арендт 2013]).
В «Манифесте о “новой прозе”» В.Т. Шаламов объясняет новый способ связи текста и биографии, определяемый этим статусом: “Текст — само событие, бой, а не способ его описания. Искусство — способ жить, а не способ познания жизни” [Шаламов 1989, 241]. Вера в мифическую, жизнесохраняющую силу слова обретала у Шаламова силу религиозной веры. О естественности и неискоренимости этой веры говорит он в письме О. Ивинской, говорит, зная, что ее собственный опыт подтверждение тому: “Я помню стены камеры ледяных лагерных карцеров. Где раздетые до белья люди согревались в объятиях друг друга, сплетались почище лианы в грязный клубок около остывшей железной печки. Трогая острые ребра, уже утратившие тепло, и читали “Лейтенанта Шмидта”. Я помню, когда начинает теряться понемногу мир, — исчезает правильное, исчезает, стирается в памяти понятие, суживается словарь, прошлая жизнь кажется небывшей — при голоде, при трудности быть сообща, и это процесс медленный и, если человек не умер, он тоже медленно возвращает себе кое-что (не все, конечно) из потерянного (в выздоровлении, когда крепость физических сил опережает в возвращении крепость сил духовных, — то в потребность приходит поэзия и, бывало, как бы завершает что ли этим выздоровление). Так вот в этом процессе потери стихи держат дольше, чем проза — я это проверял многократно на разных людях и на самом себе. Объясняю я эту мою всегдашнюю уверенность в стремлении человека к высокому тем, что правда поэзии выше правды художественной прозы и “специфику” стихосложения — его мнемоническим качеством, укрепленным звучанием” [Шаламов 2009, 583]. Страстность тона Шаламова понятна, несмотря на его “правило”, вынесенное из лагеря, — “не учи”, — это страстность веры, веры в слово. Текст становится в буквальном смысле топосом, вбирающим “предельный опыт”.
Однако “предельный опыт” в прозе Шаламова отличается от “внутреннего опыта” у Батая. Шаламов показывает радикально иную ситуацию: не человек испытует себя, когда он сам радикально ставит все под вопрос (по Батаю, это и есть условие ответа как предельного опыта) — у Шаламова исключена исследовательски-самостоятельная позиция вопрошания. Внешнее для человека (государство) ставит под вопрос человеческое существование, возможность даже физически быть, как ставит под вопрос и самое себя: в ситуации предельного опыта оказывается и человек, и мир вне его. Здесь усилено безличностное начало, нет “волящего” вопрошания. Общее: предельный опыт возможен на границе жизни/смерти. Но отличие — в расположении (взаимном) мира и человека, в “условиях” вопрошания.
Герой Шаламова переходит эту границу. Но возвращается “оттуда”. Ситуация, показанная Шаламовым, обнаруживает для нас “топологию” этого перехода/пути. Происходит удержание/фиксация единственного (в смысле значимости) мгновения: мгновение, от которого начнется “возвращение”, обратный переход при абсолютном удержании границы. Опыт Шаламова, включающий лагерный опыт антимира, длиною в 25 лет, создание “Колымских рассказов” не только выражение соотношения биографии и истории, но и воплощение принципиально иного сопряжения биографии и текста, искусства и жизни: “Только собственная кровь, собственная судьба — вот требование сегодняшней литературы” [Шаламов 1989, 241]. “Колымские рассказы” Шаламов рассматривал как победу Искусства над жизнью. Как же неизмеримо далеко это от экспериментов модерна-авангарда с их идеями жизнетворчества и сюрреалистическими акциями.
Опыт Шаламова, выраженный в словесной форме, это еще один образец “аристократизма духа”, создающего биографический текст культуры ХХ в. И прежде всего потому, что Шаламов обладал “способностью суждения”, умел “стоять в одиночку”, наперекор общему интеллектуально-политическому курсу. Он не присоединился к диссидентскому движению после возвращения из лагеря, протестовал против публикации “Колымских рассказов” на Западе, сама позиция диссидентства была для него принципиально неприемлема. Заняв такую позицию, Шаламов оказывается в эмоциональной, психологической изоляции. Это связано с историей публикации его письма в Литературной газете (23 февраля 1972 г.), когда все “прогрессивное человечество” (ироничное обозначение Шаламовым позиции определенной части интеллигенции) было возмущено публичным его отказом от единения с теми, кто провозглашал себя носителями подлинного духа справедливости и свободы. Особенное внимание нужно обратить на свидетельства “архива эпохи” (дневниковые записи Шаламова и письма той поры). “Смешно думать, что от меня можно добиться какой-то подписи. Под пистолетом. Заявление мое, его язык, стиль принадлежат мне самому. Почему сделано это заявление? Мне надоело причисление меня к “человечеству”, беспрерывная спекуляция моим именем. Я никогда не давал своих рассказов за границу по тысяче причин. Первое — другая история. Второе — полное равнодушие к судьбе. Третье — безнадежность перевода и вообще все в границах языка” [Есипов 2012, 302]. В письме к литературоведу Л.И. Тимофееву (27 февраля 1972 г.): «Главный смысл моего письма в “Литературную газету” в том, что я не желаю сотрудничать с эмигрантами и зарубежными благодетелями ни за какие коврижки, не желаю искать зарубежной популярности, не желаю, чтобы иностранцы ставили мне баллы за поведение. Для писателя, особенно поэта, чья работа вся в языке, внутри языка, этот вопрос не может решаться иначе» [Есипов 2012, 303].
В поступке Шаламова отчетливо проступает смысл “аристократизма духа”: личное достоинство, исключает жест “оглядки”, как и необходимость оценивающего взгляда, оно требует “способности суждения”: В письме Солженицыну после их общения (по просьбе Солженицына Шаламов приезжает в поселок Солотча Рязанской области, где купили тогда Солженицын с женой деревенский домик) он пишет: “По Вашей просьбе я прочел за три ночи тысячи стихов и другую прозу. Ваше чрезмерное увлечение словарем Даля принял просто за шутку, ибо Даль — это Даль, а не боль <.>. И еще одна претензия есть к Вам, как представителю “прогрессивного человечества”, от имени которого Вы так денно и нощно кричите о религии громко: “Я — верю в Бога! Я — религиозный человек!” Это просто бессовестно. Как-нибудь тише все это надо Вам. <.> Я, разумеется, Вас не учу, мне кажется, что Вы так громко кричите о религии, что от этого будет <внимание> — Вам и выйдет у Вас заработанный результат. Кстати — это еще не все в жизни. Я знаю точно, что Пастернак был жертвой холодной войны, Вы — ее орудием. На это письмо я не жду ответа” [Есипов 2012, 308].
Шаламовым был явлен “аристократизм духа”, который выражен в неприятии “омассовленной” диссидентствующей интеллигенции, аристократизм, сохраняющий внутренний демократизм (вспомним мысль Карлейля). Шаламову, как и княжне Васильчиковой, свойственно неиерархическое отношение к людям, миру в целом: дерево и человек не только уравниваются им в их бытийственности, но дерево служит образцом подлинного мужества, стойкости, правоты, подтверждающей право жить — это не приметы его поэтики, но его “религия”, основание для поступка, мера жизни, даже в житейском, повседневном ее выражении.
В процессе деиндвидуализации, который происходит в “антимире”, Шаламов склонен видеть тотальную власть государства, тем самым значительно расширяя проблему, выводя ее за рамки лагерной темы, ибо, по его мнению, победа государства над человеком и есть очевидная ситуация нашего времени. “Лагерь — мироподобен”, — вывод, сформулированный им в “Вишерском антиромане”. Шаламов словесно открывает нам опыт человека ХХ в. в той полной мере и с той осознанностью, которая дает право в самом себе явить абсолютную завершенность и цельность биографического типа [Артамошкина 2012], являющего слитность проживаемой жизни и мысли о ней.
Духовная аристократия ХХ в. актуализирует понятие личности, ищет новые смысловые обертоны, которые зафиксировали бы ее иной статус по сравнению с предшествующим этапом европейской истории. Эта актуализация потребовала от интеллектуалов переосмыслить феномен исторической и социокультурной реальности — массы. Аристократия духа оказывалась вне публичного пространства, “анонимность” биографии — признак ХХ века (люди были выброшены “из своих биографий как шары из биллиардных луз” [Мандельштам 1991, 269]). Могила Неизвестного солдата стала его символом, а главной проблемой — авторство. Неслучайно именно в 1920-е, послереволюционные годы в гуманитарной науке формулируется проблема биографии как научная проблема (Г. Винокур, Ю. Тынянов, Б. Эйхенбаум). Личное “самостоянье”, “аристократизм духа” в то время был сродни подвигу.
Именно “аристократы духа” пишут биографический текст культуры своего времени, формирующий поколение как единство в неповторимости своего “лица” и судьбы. Они составляют “энтелехию поколения” [Pinder 1926; Мангейм 1998], его “внутреннюю форму” [Шпет 2007]. Биографическое послание духовной аристократии ХХ в. запечатлевается в исторической памяти других поколений, обеспечивает их преемственность и выражает характер воздействия личной биографии на формирование образа поколения в культурной памяти.

Примечания

1 В настоящее время эта заметка приписывается только А.А. Дельвигу, а участие в ней А.С. Пушкина оспаривается.

Источники — Primary Sources in Russian

Васильчикова 1994 — Васильчикова Мария, кн. Берлинский дневник 1940—1945 / ред. А. Маньковский. М.: Наше наследие, 1994 [Marie Vassiltchikov: Berlin Diaries 1940—1945 (In Russian)].
Пушкин 1909 — Пушкин А.С. Сочинения / Под ред. П.О. Морозова. В 8 т. Т. 6. СПб.: Просвещение, 1909 [Pushkin, Alexander S. (1909) Works (In Russian)]
Пушкин 1959 web — Пушкин А.С. Собрание сочинений. В 10 т. Т. 2. М.: ГИХЛ, 1959. http://rvb. ru/pushkin/tocvol2.htm. [Pushkin, Alexander S. (1959) Collected Works (In Russian)].
Шаламов 1989 — ШаламовВ.Т. Манифест о “новой прозе” // Вопросы литературы. 1989. № 5. С. 225-248 [Shalamov, Varlam T. (1989) ‘The Manifest about new prose’ (in Russian)].
Шаламов 2009 — Шаламов В.Т. Несколько моих жизней. М.: Эксмо, 2009 [Shalamov, Varlam T. (2009) Several of My Lives (In Russian)].
Щедрина (ред.) 2005 — Щедрина Т.Г. (ред.). Густав Шпет: жизнь в письмах. Эпистолярное на¬следие. М.: РОССПЭН, 2005 [Shchedrina, Tatiana G. (ed.) (2005) Gustav Shpet: Life in letters. Epistolary heritage (In Russian)].

Ссылки — References in Russian

Арендт 2013 — Арендт Х. Ответственность и суждение. М.: Институт Гайдара, 2013. Артамошкина 2012 — Артамошкина Л.Е. Биография поколения: олицетворение истории. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2012.
Есипов 2012 — Есипов В.В. Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2012.
Левинас 1998 — Левинас Э. Время и другой. Гуманизм другого человека. СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 1998.
Лотман 1995 — Лотман Ю.М. Пушкин. СПб.: Искусство-СПБ, 1995.
Мангейм 1998 — Мангейм К. Проблема поколений // Новое литературное обозрение. 1998. № 30. C. 12—24.
Мандельштам 1991 — Мандельштам О. Собрание сочинений. В 4 т. Т. II. М.: ТЕРРА, 1991. Шпет 2007 — Шпет Г.Г. Искусство как вид знания. Избранные труды по философии культуры / Отв. ред.-сост. Т.Г. Щедрина. М.: РОССПЭН, 2007. С. 323-501.
Щедрина 2008 — Щедрина Т.Г. Архив эпохи: тематическое единство русской философии. М.: РОССПЭН, 2008.

Артамошкина Людмила Егоровна – доктор философских наук, доцент Санкт-Петербургского государственного университета, Санкт-Петербург

Tags: Варлам Шаламов, Людмила Артамошкина, двадцатый век, философия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments