laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Category:

Ирина Макевнина. Постоянство образов в колымской поэзии и прозе Шаламова

Статья опубликована в сборнике материалов Международной (заочной) научно-практической конференции «Новая  наука:  теоретический и практический  взгляд» (THE NEW SCIENCE: THEORETICALAND PRACTICAL VIEW), Издателска Къща «СОРоС», Научно-издательский  центр «Мир науки», Нефтекамск: Научно-издательский центр «Мир науки», 2018. Электронная версия - на сайте НИЦ «Мир науки».

__________


Языковая эквивалентность константных мотивов и образов в колымском творчестве Шаламова

В статье анализируются константные мотивы и образы, переносимые из поэзии в прозу в колымском творчестве Варлама Шаламова. Детально рассматривается образы: камня, слова и шиповника в разных жанро-родовых контекстах.

В отличие от творчества многих поэтов и прозаиков ХХ века, только на отдельных этапах своего пути обращавшихся, соответственно, к прозе и поэзии, поэзия Шаламова всегда развивалась параллельно прозе. Поэт стремился создать художественное целое и испробовал несколько вариантов решения этой задачи, в том числе - акцент на общности тем, перекличку мотивов и образов, сходство символики. Тем не менее, полярные интонации, различный набор художественных средств, наконец, опора на разнонаправленные литературно-художественные традиции дифференцируют, в свою очередь, поэтическую и прозаическую ткань шаламовских текстов, которые выступают одновременно в «неслиянности» и в «неразделенности».
Особое значение в этой связи приобретают сквозные образы, переносимые из поэзии в прозу. Они поэтизируют прозаический текст, а сам факт их переноса подтверждает установку писателя на адекватное выражение жизненного и творческого опыта.
В образной системе Шаламова, прежде всего, выделим образ камня, приобретший в творчестве писателя целый комплекс культурологических значений и ассоциаций.
В новеллах Шаламова камень связан с пространственно-временными значениями, с топосом Колымы, с темами памяти и смерти. В прозе «каменный образ» являет себя не самостоятельным, а скорее сопроводительным, как правило, провоцирующим негативную эмоциональную наполненность. Так, в новелле «Дождь» каменный пейзаж конденсирует ауру безвременья: «На каменистой почве нельзя узнать - час льет дождь или месяц. Холодный мелкий дождь...» [1]. А в рассказе «По лендзилу», камень, «сопровождая» страшное событие захоронения, остается его единственным вечным свидетелем: «Камень, Север сопротивлялись всеми силами этой работе человека, не пуская мертвеца в свои недра. Камень, уступавший, побежденный, униженный, обещал ничего не забывать, обещал ждать и беречь тайну» [1].
В лирике же иначе. Здесь образ камня обнажает более богатую ассоциативную ауру, вступая «в союз со льдом, с вымораживанием»: «В этой стылой земле, / в этой каменной яме, / Я дыханье зимы сторожу». Камень - противовес и обрамление растущему: лес окружен «старинной каменной скульптурой», человеческому телу: «И на каменной подушке / Стынет Камень - гробница: «Погибнуть где-нибудь в камнях / Предсказано давно». Каменное окружение, с одной стороны, - исповедальня, в которую герой приходит для молитвы: «Я в келье каменной стою»; с другой - камень выступает как антитеза небу, высоким помыслам, духу: Он «могильной кажется плитой. /Он - вправду - склеп /В нем каждый камень / Унижен неба высотой».
Разнообразно и самодостаточно реализован Шаламовым мотивно-образный комплекс слова: ведь именно «слово» в лагере, в тюрьме, в ссылке да и за их пределами часто оставалось последним глотком свободы для автора. И это слово было, прежде всего, словом поэтическим: «Я знаю, что у каждого человека здесь было свое самое последнее, самое важное - то, что помогало жить, цепляться за жизнь, которую так настойчиво и упорно у нас отнимали. Моим спасительным последним были стихи. Единственное, что еще не было подавлено усталостью, морозом, голодом и бесконечными унижениями» [1].
Данная мысль вариативно продублирована во многих стихах: Есть мир. По миру бродит слово /Ни различая у людей / Ни малого и ни большого / В масштабах действий и идей. [1].
«Живое страдание, созревшая человеческая тоска неизбежно становятся в искусстве предметом созерцания, «заледенелой» веточкой стиха, подобно подмороженному шиповнику, подобно льдинкам лилового цвета (цвет не только сизоватого шиповника, но и кровоподтеков, которые, растаяв при соприкосновении с человеческим телом, рождают почти болезненное преодоление болевого синдрома, радость в неизбывном горе, запечетленную в трагико-катарсической маске - судороге маске» [2], - пишет Е. Волкова о стихотворении «Лиловый мед», доминирующим образом которого является излюбленный Шаламовым образ шиповника: Упадет моя Тоска / Как шиповник спелый, / С тонкой веточкой стиха, / Чуть заледенелой [3].
Горьким лиризмом, болезненным ощущением счастья проникнуто это - одно из лучших - шаламовских стихотворений. Добиваясь «судорожного горько-сладкого» лиризма, он использует богатую гамму поэтических средств. Так в стихотворную канву вплетаются «окрашенные» эпитеты, в том числе и контрастные (шиповник спелый, веточка заледенелая, тонкая, крашеные льдинки, лиловый мед, грязный пот - чистая слезинка). Здесь есть «островки» опорных аллитераций и ассонансов, активно задействованы глагольные формы. Лирический герой черпает затаенную радость и счастье от соприкосновения с природой, он эмоционально растворяется в ней; хоть на миг, но чувствует себя счастливым.
Между тем образ шиповника обрамляет и многие новеллы, формируя несколько иную тональность. В прозе эстетическое любование уступает место биологическому инстинкту выживания: «Шиповник берег плоды до самых морозов и из-под снега протягивал нам сморщенные мясистые ягоды, фиолетовая жесткая шкура которых скрывало сладкое темно-желтое мясо...» [3].
Образ шиповника в прозе выписан менее живописно, но подчеркнуто натуралистично; мякоть ягоды принципиально называется мясом, а оболочка «шкурой»; Шаламов оперирует «сухим натуралистическим приемом». В анализируемой новелле образ шиповника несет ассоциацию недоступности, смертельной опасности, но есть и завуалированный смысл; шиповник - это капля желанного счастья на краю пропасти.
Отсюда вывод: попадая в разные жанро-родовые контексты, анализируемый нами образ приобретает разное эмоциональное освещение. В прозе - это элемент скорее природоописательный. Лишенный нормальных условий, человек воспринимает природу как нечто чуждое, враждебное. Она может быть прекрасна, но в ее красоте нет благодати, напротив, только - тягота и угроза, отсюда жесткость и натуралистичность описания. В поэзии, как правило, образ стремится расширить сферу семантических связей и ассоциаций, распространиться на более широкий круг предметов и явлений, обнаруживая глубины смысла.
Итак, мы остановились лишь на немногих магистральных для Шаламова мотивно-образных комплексах, позволяющих выявить при их общности существенную разницу поэтического и прозаического воплощения.

Литература и примечания:

[1] Шаламов, В.Т. Собр. соч. в 4 т. М.,1998. Т. 1. С. 268.
[2] Волкова, Е.В. Парадоксы катарсиса Варлама Шаламова. Вопросы философии. 1996. № 11. С.43-56.
[3] Шаламов, В.Т. Собр. соч. в 4 т. М.,1998. Т. 3. С. 144.
[4] Макевнина И.А. Поэзия Варлама Шаламова: эстетика и поэтика: диссертация. Волгоград, 2006. 257 с.
[5] Макевнина И.А. Поэзия Варлама Шаламова: эстетика и поэтика: монография. Волгоград. 2017. 160 с.

И.А. Макевнина, к.ф.н., доц., e-mail: makevnina_ira@mail.ru, Волгоградский государственный технический университет, г. Волгоград

Tags: "Колымские рассказы", "Колымские тетради", Варлам Шаламов, Ирина Макевнина, литературоведение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments