laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Categories:

Сергей Никольский. Жизнь после революции. Варлам Шаламов

Посвященная Шаламову часть пятой главы из книги Сергея Никольского "Империя и культура. Философско-литературное осмысление Октября", М. : ИФ РАН, 2017, - "Жизнь после революции. Андрей Платонов, Осип Мандельштам, Владимир Маяковский, Анна Ахматова, Варлам Шаламов". Электронная версия - на сайте Института Философии РАН.
Одно замечание на предмет того, что лежащего на поверхности недостаточно для философской рефлексии. Реакция Сиротинской относится не к "Письму в ЛГ", о котором Сиротинская узнала только из самой Литературной газеты (и была потрясена, надо сказать, не меньше, чем остальное "прогрессивное человечество"), а к заявлению Шаламова в приемную комиссию ССП, превратившемуся в "Письмо в ЛГ" благодаря провокации ее председателя Георгия Маркова. Иными словами, коли уж речь о таких материях как человеческие мотивы, Сиротинская отговаривала Шаламова от вступления в Союз советских писателей, что для автора "Колымских рассказов" действительно было "потерей лица" (советская жизнь к тому времени настолько нормализовалась, что породила некое подобие "света" с его диктаторскими замашками и стадным инстинктом). Позиция Сиротинской была еще радикальнее позиции диссидентов, да оно и понятно - дело шло о своем, кровном.

__________


Замятин, Пильняк, Блок, Мандельштам, Андрей Платонов, Ахматова - таков далеко не полный, но, несомненно, лучший, «первого ряда» литературный контекст, в пределах которого и, возможно, не сознавая этого, входил в послеоктябрьскую литературу Варлам Шаламов. Были ли эти авторы и их творения известны ему? Думаю, любой ответ не важен. Значимо то, что и они, и он одинаково ощущали воздух, которым дышала страна, сходно мыслили о ней и начавшихся в ней переменах.
Важнейшим для понимания творчества Шаламова является вопрос: как он воспринимал Октябрьскую революцию и пришедшую с ней Советскую власть? Конечно, десятилетнему ребенку или двадцатилетнему юноше, участвовавшему 7 ноября по случаю десятилетия Октября в демонстрации оппозиции под лозунгом «Выполним завещание Ленина!», понять ленинские истоки сталинизма вряд ли было под силу. Но у него зоркие глаза и все сохраняющая память. И поэтому спустя десятилетия он все же отвечает на этот вопрос, в частности, на страницах «Четвертой Вологды».
В захвате власти Ленин и большевики сделали ставку на крестьянство, прежде всего его низовую часть, бедняков. С октября 17 года в стране началась война против сельской кооперации: хозяйственная власть самодеятельного населения должна была быть уничтожена диктатурой. Весной 1918 г. в деревнях распущены Советы, в которые ранее были избраны по большевистской квалификации сплошь «кулаки» и «середняки». Их место заняли Комитеты деревенской бедноты с целью отъема и перераспределения продовольствия исключительно руками государства. Лозунг «У кого хлеб - у того и власть» витал в воздухе.
Одновременно большевики узурпируют духовную власть. Священство, православная вера, присущая лучшей части народа, уничтожаются последовательно и неуклонно. «Особенно тяжелым был удар по узкой прослойке ученых либеральных священников от Булгакова и Флоренского. Если Булгаков, Флоренский, Бердяев, Сорокин с трудом, но еще могли найти для себя защиту или выход в Москве, в столице, то уж для провинциальных свободомыслящих не было пощады. Их била - уничтожала, оскопляла - и «черная сотня», и власть - по принципиальному догматическому положению»159. Шаламов, сын священника, хорошо знал эту среду и отчетливо понимал, что делала со священством советская власть. Но не отстает от власти и простолюдин.
Крестьян или «русский народ», высоко чтимый частью отечественной интеллигенции, мальчик Варлам видит в доме отца, вспоминает их посещения, наряду с постоянными ночными обысками, как самое на его памяти омерзительное. Новые хозяева мира хлюпают грязными валенками, шумят в комнатах. Мебель после их визитов исчезает. Вся «стяжательская крестьянская душа» обнажена до дна. «Я на всю жизнь запомнил эту хозяйскую рожу покупателя из деревни, за мешок муки вытаскивающего зеркала. Расею, в чьих нравственных качествах я имел возможность лично убедиться бесчисленное количество раз.
И пусть мне не поют о “народе”. Не поют о “крестьянстве”. Я знаю, что это такое. Пусть аферисты и дельцы не поют, что интеллигенция перед кем-то виновата.
Интеллигенция ни перед кем не виновата. Дело обстоит как раз наоборот. Народ, если такое понятие существует, в неоплатном долгу перед своей интеллигенцией»160.
«Стяжательская душа крестьянина? - задается вопросом известный исследователь шаламовского творчества В.В. Есипов и продолжает - Резкое и непривычное обобщение, но только для тех, кто привык видеть в крестьянстве исключительно воплощение добродетелей. Трудно сказать, какие чувства испытывал во время этих сцен отец Шаламова, всю жизнь поглощенный идеей “долга народу”. Варлам этой идеей никогда не увлекался и не страдал. Его отношение к деревне, к так называемому простому народу, к “Расее” - во многом сродни бунинскому или булгаковскому, трезвому и суровому, лишенному всяких признаков столь свойственного русской интеллигенции “народопоклонства”. Шаламов - с первых юных впечатлений и до конца дней - в этом коренном для России вопросе представляет одно из редчайших исключений в русской, а тем более в советской литературе»161.
Однако одно дело - индивидуальный опыт, формирующий личный критический взгляд, а другое - пожизненная, но теоретически не отрефлексированная верность принципам, которые материализовались в конкретных политических направлениях и персонажах. По свидетельству В.В. Есипова, Шаламов «народовольцам и их последователям - эсерам-максималистам... продолжал поклоняться всю жизнь - именно за их бескорыстную жертвенность»162.
И здесь вопрос: искупает ли личное бескорыстие террористов Гриневецкого, Желябова, Перовской не только отнятую жизнь Александра II, но и погибшего от взрыва четырнадцатилетнего подростка Гриши Захарова, равно как и сотен жертв революционной «охоты» на государственных чиновников, развернутой народовольцами и их последователями в предоктябрьские десятилетия? Нет ли в этом всего лишь количественного различия с последующими сталинскими массовыми убийствами? «Аресты тридцатых годов были арестами людей случайных. Это были жертвы ложной и страшной теории о разгорающейся классовой борьбе по мере укрепления социализма»163, отмечает Шаламов. Но чем сталинская теория о возрастании классовой борьбы хуже народнической теории о чиновной крови как мести за народные тяготы и стимуле революции? Достаточно ли всмотрелся Шаламов в лицо народнического (эсеровского) революционного «бога», которому поклонился?
С советской властью Шаламов столкнулся еще до отъезда в Москву, в Вологде. Она предстала и в образе заведующего РОНО товарища Ежкина, сунувшего слепому шаламовскому отцу и ему в лицо фигу в ответ на вопрос о возможности получения высшего образования. Явила она себя и в образе чекистского палача Кедрова, отметившегося в городе массовыми арестами и расстрелами. Проявилась она и в непотребных ликах разного рода советских производственников и функционеров, подселяемых в шаламовский дом.
Понимал ли мыслитель Шаламов, что отнявший у него жизнь сталинизм - лишь новая, опробуемая худшей частью русского народа форма его освобождения от привычного рабства посредством превращения в рабов той своей части, которая посмела попробовать или даже помыслить стать свободной? (Как было известно давно, мечта раба - самому стать господином и владеть рабами.) Ведь попытка иметь собственность, быть образованным, свободно верить, думать и говорить - все это выходы из рабского состояния. Выходы, которые лишают тоталитарную власть власти, закрывают возможности, как говорил Столыпин, «пьяным и слабым» паразитировать на «трезвых и сильных». Экономический фундамент марксизма - уничтожение частной собственности - лозунг уничтожения не только собственности вещной, но собственности человека на самого себя, на свое тело и душу. Но ведь это и происходило в ГУЛАГе - органическом продукте советской власти. Об этом - отъеме собственности, превращении человека в ресурс для решения поставленной государством задачи - весь опыт и творчество Шаламова.
В рассказе «Последний бой майора Пугачева» читаем: «Отсутствие единой объединяющей идеи ослабляло моральную стойкость арестантов чрезвычайно. ...Умирая, они так и не поняли, почему им надо было умирать»164. Идущий из глубин порок российского бытия: люди не сознают, что уже от рождения объединены данной Богом и провозглашенной христианством идеи личной свободы. Не понимают, что без собственности человека на себя, свой труд и его продукты данная им от рождения свобода не может реализоваться. Не понимают, что без всего этого ленинизм-сталинизм в России неизбежны. Нет этого сознавания и у редких у Шаламова героев - у майора Пугачева и его товарищей, сил которых хватает лишь на то, чтобы «умереть - свободными»165.
Главный метод мыслителя Шаламова - свидетельствование. Следуя ему, он хирургически отсекает все, выходящее за пределы «объективного», фактического. Так он рассказывает нам об убийстве ножом и сообщает лишь о физических параметрах этого орудия и его предмета - человеческого тела. Без эмоционального переживания, возникающих мыслей, субъективных оценок. Строго естественнонаучно.
Но, возможно, именно главенство этого метода, концентрация именно на объекте, в то же время ограничивает мыслителя в расширении наблюдаемого им поля, в понимании связи рассматриваемого предмета с другими. Вот, к примеру, его известное критическое замечание о ставшем модным в советской литературе двадцатых-тридцатых годов лубочно-оптимистическом изображении преступного мира. «Безудержная поэтизация уголовщины» идет от незнания преступного мира, совершается «трагическая ошибка, приносящая значительный вред» - так оценивает Шаламов литературные упражнения «советских писателей», получающих от власти почет и блага. Шаламов, например, пеняет придворному литератору, многократному лауреату всяческих премий Погодину, не давшему себе «сколько-нибудь серьезный труд подумать над теми живыми людьми, которые сами в жизни разыграли несложный спектакль перед глазами наивного писателя»166. Шаламов и в самом деле думает, что имеет дело с наивностью? Неужели он не видит, что дело не в «ошибке» от незнания? Это было бы наименьшим злом. Но вместо него циничная конъюнктура автора «Аристократов» и ему подобных «совлитераторов», с готовностью откликающихся на политический заказ власти показать процесс «создания нового человека» методом «перековки», нуждающейся в ее примитивно-художественной популяризации. Шаламов не может этого не понимать. Но тогда зачем призыв «знать материал»?
Один из последних произведенных Шаламовым незадолго до смерти публичных контактов с властями, его известное письмо в «Литературную газету» по поводу не согласованных с ним публикаций на Западе «Колымских рассказов»167. Сам по себе случай этот неоднократно и всесторонне обмыслен и обсужден. Не вызывает сомнения моральная ущербность совершенного публикаторами проступка, писательская правота Шаламова. Что же до его человеческих, личных мотивов, то известно отрицательное отношение к факту письма его близкого друга И.П. Сиротинской: «Не надо. Это - потерять лицо. Не надо. Я чувствую всей душой - не надо»168. Впрочем, судить о поступке Шаламова, равно как и о реакции Сиротинской, мы не в праве.
Вместе с тем, суммируя все проявления отношения Шаламова к советской власти, какой она была, начиная с Октября, в сталинский, послесталинский и современный ему период, верным суждением мне представляется следующее. В понятии «советская коммунистическая система» Шаламов, скорее всего, делал акцент и давал уничтожающую критику только ее сталинскому проявлению. Сознавал ли он, что даже с гуманистическими «послаблениями» иной коммунистическая система быть не может? Как отмечал Федотов, любой большевизм всегда строит новую жизнь «по своему образу и подобию»169, создает новую этику, новый быт, новую личность. Не исключаю, что вершиной шаламовских представлений о желательном для страны общественном строе он видел «социализм с человеческим лицом». Вот и его «Письмо старому другу» (1965) завершается словами: «Люди, стремящиеся скрывать язвы, подобны опасным больным, которые предпочли бы умирать, нежели открыто призвать на помощь искусного врача. Для России этот врач - гласность!»170. Ничего не напоминает?
До безуспешной попытки учреждения в стране гуманного социализма Михаилом Горбачевым Шаламов не дожил нескольких лет. Впрочем, чтобы изжить эту мировоззренческую иллюзию, нам, ее современникам, понадобилась растянувшаяся на годы перестроечная попытка воплотить ее в жизнь, ее печальный финал. Шаламову времени на это отпущено не было.


159 Шаламов В. Собр. соч.: в 7 т. Т. 4. М., 2013. С. 115.
160 Там же. С. 116.
161 Есипов В. Шаламов. М., 2010. С. 63. Вряд ли отсутствие у Шаламова «народопоклонства» можно считать исключительным для отечественной словесности. Трезвый, критический взгляд на крестьянство был присущ Тургеневу, Чехову, Горькому, Бунину, Замятину, Пильняку, Андрею Платонову, Шолохову и еще многим другим. Но была сильна, что справедливо отмечается, и заложенная Толстым линия преклонения перед «мыслью и жизнью народной», чего счастливо избежал Шаламов.
162 Есипов В. Шаламов. С. 53.
163 Шаламов В. Указ. соч. Т. 1. С. 361.
164 Шаламов В. Указ. соч. Т. 1. С. 362.
165 Там же. С. 363.
166 Шаламов В. Указ. соч. Т. 2. С. 11.
167 https://shalamov.ru/library/24/73.html (дата обращения: 27.04.2017).
168 Шаламов В. Указ. соч. Т. 7. С. 31.
169 Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т. 2. СПб., 1992. С. 29.
170 Шаламов В. Указ. соч. Т. 7. С. 284.


ДОПОЛНЕНИЕ

Из статьи Сергея Никольского "Об архитектуре российской власти и общества, или Игры со Змеем Горынычем", журнал "Политическая концептология: журнал метадисциплинарных исследований", 2017. No3 (июль-сентябрь)

"Зло как последнее звено «имперско-самодержавно-собственнической» цепи серьёзно не рассматривается, ему не даётся заслуженная оценка. Оно просто отодвигается на обочину общественной жизни и личностного сознания и люди продолжают жить так, как если бы зла не было вовсе. Не в чести завет Варлама Шаламова: «Принцип моего века, моего личного существования, всей жизни моей, вывод из моего личного опыта, правило, усвоенное этим опытом, может быть выражено в немногих словах. Сначала нужно возвратить пощёчины и только во вторую очередь — подаяния. Помнить зло раньше добра. Помнить все хорошее сто лет, а все плохое — двести. Этим я и отличаюсь от всех русских гуманистов XIX и XX века».
Чаще всего зло не замечается из ложно понятой «стабильности». Ведь его признание привело бы к обнаружению и пониманию его источника. И такое невнимание, к сожалению, традиционно. У шаламовской позиции нет корней ни в русской философии, ни в философствующей классической литературе (возможно, лишь за исключением Лермонтова). Но Шаламов— на более чем столетие позже. В его время уже есть миллионы жертв Первой и Второй мировых войн. Миллионы жертв окутавшего страну большевистского морока. Ленинские расстрелы заложников и концлагеря Дзержинского, кровавые политические и экономические мясорубки и ГУЛАГ Сталина, новочеркасская бойня Хрущева и психушки Андропова. Все это, кажется, должно заставить кричать о признании и искоренении зла. Но ничего не происходит. В почёте стабильность на негодных основах. И зюгановцы реанимируют ленинско-сталинскую идеологию, развёрнуты гонения на «Мемориал», звучат предложения вернуть статую на Лубянку, переименовать МВД в ВЧК, восстанавливать памятники «вождю народов».

Tags: Варлам Шаламов, СССР, биография, русская интеллигенция, современность, сталинизм, творчество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments