laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Category:

Жюли Жербер, Елена Эртнер. Природа в русской лагерной прозе (начало)

Статья опубликована в журнале "Вестник Тюменского государственного университета. Гуманитарные исследования. Humanitates", 2018, том 4, № 4. Электронная версия - на сайте журнала.

__________


Природа как «место памяти» в русской прозе о ГУЛАГе

Ведение. Изучение образности природы и аспектов, связанных с его художественной репрезентацией, — традиционная тема в науке о литературе. Природу можно определить как совокупность природных существ, веществ и явлений, бытующих вне человека. В премодерне, то есть в рамках античных и средневековых космологий (начиная с Аристотеля), природа представляет собой место, где встречаются человеческое и божественное. В модерне (Ф. Бэкон, Ф. Гегель) природа — объект, поле эксперимента, нечто отделенное от человека-субъекта. Постепенно в литературе природа проявляется все больше и больше как полноценный персонаж. И в этом смысле важно обратиться к прозе XX в., авторы которой конституируют особые природные ландшафты, воплощающие исторические драмы многих войн и социальных катаклизмов, в том числе «архипелага ГУЛАГ».

Обоснование. Направление нашего исследования в данном ключе связано с выявлением особенностей репрезентации природного ландшафта в русской лагерной прозе. Сравнительно-сопоставительный анализ современного романа о ГУЛАГе с произведениями, ставшими классикой, позволит рассмотреть проблему традиций и новаторства лагерной прозы [16, с. 68-79], своеобразие ландшафтного мышления художника.

Материал. Особый интерес в плане воплощения природного ландшафта представляют «Колымские рассказы» В. Т. Шаламова (1967) и новый роман С. Лебедева «Предел забвения» (2010). Рассказы Шаламова раскрывают опыт переживания самого узника ГУЛАГа, тогда как роман Лебедева повествует о событиях сегодняшнего дня: герой отправляется в путешествие, чтобы найти остатки лагеря, начальником которого был его дед. «Предел забвения» является едва ли не единственным произведением о ГУЛАГе 2010-х гг. Целью статьи является экспликация специфики природы в русской прозе о ГУЛАГе.

Основная часть. Варлам Тихонович Шаламов является автором пяти сборников стихов (первый опубликован в 1961 г.), цикла «Колымские рассказы» (1954-1973) и цикла стихотворений «Колымские тетради» (1949-1954). Помимо этого, он еще и опубликовал автобиографическую повесть «Четвертая Вологда» (1971) и другие произведения.
Шаламов был арестован за участие в подпольной троцкистской группе и был приговорен к трем годам исправительно-трудовых лагерей (1929). В 1932 г. он был освобожден, а в 1936 г. его вновь арестовали за «контрреволюционную троцкистскую деятельность». Этот срок он отбывал на Колыме. Шаламов — создатель одного из наиболее известных циклов рассказов о жизни заключенных советских исправительно-трудовых лагерей в 1930-1950-е гг. «Колымские рассказы». Его имя в лагерной прозе оказывается рядом с именем А. И. Солженицына.
Творчество В.Т. Шаламова имеет сложившуюся исследовательскую традицию в работах Э. Анштет [9], Э. Мондона [19], Л. Юргенсон [17], Д. В. Кротовой [2], Г. Г. Красухина [1], В. А. Туниманова [4], Ю. Шрейдера [8] и др., при этом тема природы, представленная в его произведениях, и сегодня требует изучения. Важно, что, актуализацию образа природы подчеркивает и сам писатель: «...нет природы, равнодушной / К людской борьбе» (стихотворение «Дорога и судьба») [5].
Сергей Сергеевич Лебедев (род. 1981), современный писатель, автор четырех романов, представляющих своего рода автобиографический цикл: «Предел забвения» (2010), «Год кометы» (2014), «Люди августа» (2016) и «Гусь Фриц» (2018). Первый роман Сергея Лебедева вошел в список премии «Большая книга» и в список премии «Национальный бестселлер» в 2010 г. Роман переведен на десять языков мира. Несмотря на то, что роман С. С. Лебедева получил достаточно широкую известность за рубежом, он до сих пор мало изучен в России, хотя его проза тонко отражает состояние постсоветского человека, его сложное отношение к истории. В «Пределе забвения» раскрывается история внука некоего начальника лагеря, ищущего в тундре следы ГУЛАГа, чтобы избавиться от груза прошлого и чувства вины. В юности писатель работал в геологических экспедициях на Севере и в Казахстане, где он впервые видел остатки лагерей, биографический опыт и обусловил творческий замысел книги. Роман написан в медитативной манере, не случайно в памяти возникает имя Марселя Пруста.
Ключевая черта «Колымских рассказов» и «Предела забвения» состоит в том, что они создают конфликтный, двойственный образ природы.

Методология. В статье используется геокультурный подход, в основе которого — исследование поэтики места, территории, ландшафта. В конце ХХ — начале XXI в. поэтика пространства, геософия места оказалась в центре внимания феноменологии, в частности, во Франции (Э. Морен, М. Серр, М. Мерло-Понти и т. д.). Мировая гуманитаристика отказалась от модернистской установки на время (конструирование утопических проектов будущего или прошлого) и в значительной мере обратила свое внимание на пространственные аспекты человеческого бытия. С работ М. Фуко, А. Лефевра и М. Бахтина, Ю. Лотмана, В. Топорова представление о пространстве расширяется, обретает новую интерпретацию. Это изменение, как известно, получило название «пространственного поворота» (spatial tum). Одним из его результатов, отражающих сложные взаимосвязи человека и ландшафта, территории, стало появление новых пространственных концепций.
Во французском литературоведении зародились такие научные направления, как «геокритика» (анализ репрезентаций пространства в тексте), основанная Б. Вестфалем [23, с. 180], и «геопоэтика» (размышления о связях между литературным творчеством и пространством), программу которой создал М. Дэги, а углубил К. Уайт [24, с. 80]. Исследования в области геопоэтики сегодня активно развиваются в современной отечественной науке, в работах В. Подороги, Д. Замятина, В. Абашева и др. Усиление внимания исследователей к изучению «географии» в литературе говорит о «возвращении реального» (retour du réel), либо о «ссылке на реальное» (référence au réel, А. Компаньон), либо об «эффекте реального» (effet de réel, Р. Барт).
Так, французские философы Ж. Делёз и Ф. Гваттари разработали концепцию «геофилософии» (междисциплинарная наука о цивилизационных отношениях и трансформации мирового имманентного порядка, основанная на представлениях о множественности миров) [14, с. 82]. Французский философ М. Гоше писал в 1996 г., о том, что мы являемся свидетелями «размытого ״географического“ поворота в социальных науках, поворота, который не вдохновлен существующей вовне географией, а который родился изнутри, под влиянием все более широкого учета пространственного измерения социальных явлений» [15, с. 42].
«Новая история» также уделяет внимание ландшафтам в контексте эволюции коллективного сознания, о чем свидетельствует, например, концепция ландшафта как способа чтения пространства А. Корбена [13, с. 78]. А. Кокелин в работе L’invention du paysage («Изобретение пейзажа», 1989) утверждает, что наше восприятие пейзажа представляет собой конструкцию, культурный факт, ведь оно сформировано человеческим взглядом [12, с. 89]. В этом смысле письмо представляет пространство, но также и временя, поскольку время осуществляется именно в пространстве. Методологически важными для изучения природы как «места памяти» ГУЛАГа в данной статье становится понимание ландшафта как «места памяти», по утверждению С. Шамы [22, с. 412], или природы как «места памяти» в терминологии П. Нора.

Природа как конфликтный и двойственный образ в русской лагерной прозе

Данная статья имеет целью изучить природу как «место памяти» ГУЛАГа в «Колымских рассказах» В. Т. Шаламова и в романе «Предел забвения» С. С. Лебедева.
Природа в художественном мире Варлама Шаламова открывается как самоценный прекрасный мир, воплощающий гармонию даже в сложных условиях Крайнего Севера и вселенское материнское начало по отношению к пребывающему здесь заключенному ГУЛАГа. Природа и человек равно оказываются в ситуации выживания на земле Колымы. И постепенно в слове личного повествователя проступает «опыт жизни» северной природы. Так, в рассказе «Кант» нарратор замечает: «Мне давно была понятна и дорога та завидная торопливость, с какой бедная северная природа стремилась поделиться с нищим, как и она, человеком своим нехитрым богатством: процвести поскорее для него всеми цветами» [6, с. 45]. Героем осознается особая связь между ним самим и природой, на что указывает местоимение «мне» в начале высказывания. Эта связь проступает в понимании и оценке нарратора: забота природы о человеке «понятна и дорога».
Природа обладает «завидной» способностью праведнического поведения «нищего». И в этом случае приход весны воспринимается как результат подвижнической деятельности природы: она «стремится поделиться» именно с человеком («для него») всем тем, что есть у нее («цветовым многообразием»). Обращает на себя внимание и символическая параллель — «бедная северная природа» и «нищий, как и она, человек», с помощью которой в тексте актуализируется мотив борьбы за жизнь. Природа оказывается сильнее: она «богата» — у нее есть чем поделиться, в отличие от человека. Эта усердная, щедрая забота природы раскрывает ее материнское начало: она предлагает утешение больным, голодным и измученным заключенным, бескорыстно даря им себя.
Автор персонифицирует природу, наделяет ее лучшими человеческими качествами. По словам Д. В. Кротовой, у Шаламова природа «не „пейзаж“ как таковой, а организм, наделенный сознанием и эмоционально-чувственной сферой» [2, с. 38]. Природа, сохраняя связь человека со стихией земли, выступает субъектом действия и субъектом сознания в произведениях В. Т. Шаламова.
Ландшафт колымского края воссоздается автором с географической точностью. Территориализация северной земли осуществляется на уровне описания растительного мира Колымы. При этом позиция рассказчика Шаламова во многом обусловлена как принципами естественнонаучного, исследовательского подхода, так и собственно художественной стратегией повествования. Природный мир Севера ярко проявляется в образах леса и дерева. Деревья и кустарники, «жители» этих мест: лиственница, стланик, можжевельник, шиповник, кедровник и т. п. — наделяются в рассказах определенными биологическими характеристиками, представляют конкретную природно-климатическую зону земли. Одновременно нарратор способен расслышать «голос» каждого дерева, понять его индивидуальность, «личностную» природу. Таким образом, «сочувствие» природы и человека друг к другу в творчестве Шаламова взаимно.
Особенно ярко это проявляется в рассказе «Стланик», где эксплицируются мифопоэтические смыслы природы и предназначения дерева. Постоянно наблюдая, как произрастает северное дерево стланик, повествователь замечает, что его ствол искривляется при приближении холода и выпрямляется с первыми весенними лучами солнца. «Поведение» дерева поражает рассказчика, и стланик становится подлинным героем, символом веры и надежды человека: «И вот среди снежной бескрайней белизны, среди полной безнадежности вдруг встает стланик. Он стряхивает снег, распрямляется во весь рост, поднимает к небу свою зеленую. обледенелую, чуть рыжеватую хвою. Он слышит неуловимый нами зов весны и, веря в нее, встает раньше всех на Севере. Зима кончилась» [6, с. 152].
Процесс субъективации образа очевиден: глаголы «стряхивает» «распрямляется», «поднимает», «встает» позволяют увидеть в стланике «субъекта действия», а глагол «слышит» и деепричастие «веря» — обнаружить и «субъекта сознания». Стланик — единственный герой мира Крайнего Севера, где царят «снежная бескрайная белизна» и «полная безнадежность». К тому же в тексте рассказа автор обращается только к миру природы, даже упоминаний о человеке нет, а повествующая инстанция отказывается от формы «Я», сохраняя при этом общечеловеческое «Мы». Образ стланика не только персонифицируется, но и, несомненно, героизируется: он преодолевает все и «встает», с трудом пережив зиму, на что намекает его «обледенелая, чуть рыжеватая хвоя». Дерево глубоко чувствует мир, в отличие от человека: только оно слышит «неуловимый нами зов весны», что подтверждает и заключительный вывод нарратора: «Природа тоньше человека в своих ощущениях».
В контексте дискурса ГУЛАГа словосочетание «зима кончилась» воспринимается заключенными как обещание жизни, возможность освобождения и возвращения на родину. В рассказах Шаламова природа более человечна, чем сами люди: с одной стороны, в лагере большинство людей «редуцируется до состояния зверя», с другой — природа становится идеальным началом, создает модель поведения и сохранения в себе человеческого в этих страшных условиях. Шаламовская природа мудра: она знает лучше, чем человек, как следует и как не следует поступать.
Шаламов отмечает, что «лиственница — дерево очень серьезное. Это — дерево познания добра и зла, — не яблоня, не березка! — дерево, стоящее в райском саду до изгнания Адама и Евы из рая. Лиственница — дерево Колымы, дерево концлагерей» [6, с. 441]. Шаламов настаивает на том, что это именно природа лиственницы, и не случайно использует прием отрицания, сравнивая ее с другими деревьями: «не яблоня, не березка!» Яблоня и яблоки являются важнейшими символами, часто встречающимися в мифах, легендах и сказках. Яблоки могут символизировать как добро (любовь, молодость, красоту), так и зло (искушение, грех, похоть, раздор). В Книге Бытия, на которую эксплицитно ссылается Шаламов («в райском саду до изгнания Адама и Евы»), говорится о запретном плоде древа познания добра и зла, который в культуре нередко ассоциируется с яблоком. Что касается березы, то в России она считалась священной. Сакральность образа, по-видимому, связана с его символической природой и доминантной ролью в национальном фольклоре. Береза интегрировала все функции оси мира. В шаманских обрядах береза — космическое дерево par excellence. Стало быть, если яблоня для Шаламова прежде всего связана с христианством, то береза — с язычеством. Здесь нельзя не вспомнить, что Шаламов — сын православного священника. При этом отец, по словам Шаламова, сохранял связь с язычеством. В автобиографическом романе писателя «Четвертая Вологда» отец героя предстает как «шаман и язычник в глубине своей зырянской души», так как, «возможно, сам он сам — из зырянских шаманов». И хотя эта гипотеза исследователями не подтверждается, Шаламов чувствует родовые шаманские корни, указывая на омофонию слов «шаман / Шаламов»: «Сама фамилия наша — шаманская, родовая — в звуковом своем содержании стоит между шалостью, озорством и шаманизмом, пророчеством» [7, с. 21]. Следует отметить, что Шаламов отрекся от религии в 16 лет, после чего твердо заявлял в своих произведениях, что является безбожником. Для него религия и суеверия относятся к чему-то «несерьезному», а вот лиственница описывается им как «дерево серьезное», как будто в противовес упомянутым деревьям, так или иначе связанным с духовностью. Итак, Шаламов наделяет лиственницу новыми символическими значениями, и у него она становится «деревом Колымы, деревом концлагерей». И тогда лиственница — дерево «сухой реальности» этой земли — древо царства ада на земле.

(окончание здесь)

Tags: "Колымские рассказы", Варлам Шаламов, литературоведение, поэтика, символ, современность
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments