laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Categories:

Жюли Жербер, Елена Эртнер. Природа в русской лагерной прозе (окончание)

(начало здесь)

Когда Шаламов описывает пагубность для человека северной природы (дикий холод, ослепляющий, вездесущий снег, переносчика болезней — комара), он не настаивает на том, что природа зла сама по себе, но она как будто заражена «адом лагерей». Он пишет: «Зимой все леденело. И горы, и реки, и болота зимой казались каким-то одним существом зловещим и недружелюбным» [6, с. 123]. ГУЛАГ метафоризируется автором в ландшафтной поэтике ледяного чудовища. Зима «леденит» все, живой мир гор и болот унифицируется, земля исчезает и неожиданно принимает дьявольское обличье вселенского зла в «одном существе». При этом зло, по Шаламову, не имманентно природе, ибо в этом рассказе страх и опасность автор связывает с пребыванием человека в лагере.
Напротив, в тексте романа Сергея Лебедева «Предел забвения» природа выступает носительницей совсем иных смыслов, чаще всего отличающих негативной коннотацией. Рассказчик всегда ощущает безразличие и даже враждебность природы по отношению к человеческому страданию в ГУЛАГе, что особенно ярко проявляется в символике древесного гриба. Впервые герой видит гриб, когда, будучи молодым человеком, возвращается к могиле «неродного деда»: «Но вдруг на старом, трухлявом пне я увидел... похожий на заплывшее жиром ухо древесный гриб. <...> И все вернулось: страх, отвращение, озноб; гриб был похож на плоть трупа. Второй дед не отпустил меня» [3, с. 120]. Узнавая в грибе деда, герой испытывает шок и вновь погружается в прошлое. Очевидно, что антропологизация гриба изначально присутствует в языке, поскольку его тело состоит из ножки и шляпки. И нарратор усиливает этот процесс: гриб выглядит как «заплывшее жиром ухо», что неожиданно актуализирует в его восприятии мотивы «подслушивания», «слежки» не только за прежними узниками лагеря, но и за ним самим, спустя десятилетия оказавшимся здесь потомком «деда-палача» ГУЛАГа. Узнавание в грибе деда происходит благодаря устойчивым метафорам «старый гриб», «старый пень». Гриб становится эсхатологическим символом, поскольку растет «на старом, трухлявом пне» и ассоциируется с «плотью трупа».
Древесный гриб, похожий на ухо, под названием «аурикулярия уховидная» или «иудино ухо» действительно существует в природе. Так, возникают новое ассоциативное поле: гриб подобен Иуде, архетипическому образу предателя, лицемерия и навета. И как Иуда становится одним из двенадцати апостолов, так и «дед-палач» — членом семьи рассказчика. Следует отметить, что описание природного мира строится Лебедевым на иных основаниях, отличных от избираемых Шаламовым. Так, в повествовании речь идет просто о «грибе», без уточнения его вида: уже отсутствие партикуляризма указывает, что природа в романе С. Лебедева ценна не сама по себе, как у Шаламова, а выступает своеобразным провокаторам возникающих мыслей и чувств героя. Мир природы обогащает новыми смыслами восприятие рассказчика, обусловливает новое переживание ландшафта ГУЛАГа. Используемые сравнения передают впечатление воспринимающего мир: «похожий на», «был похож на». Выражение «и все вернулось» отсылает к мотиву вечного возвращения, подобно всегда возвращающейся весне в рассказах Шаламова. Однако в романе Лебедева речь идет о возвращении навязчивых чувств рассказчика, «страха, отвращения, озноба», которые в нем еще в детстве вызывал дед. И герой неожиданно осознает, что и сейчас дед «не отпускает [его]». Давно умерший дед вновь взывает к герою, и в этом случае гриб — катализатор тех старых чувств, которые всегда смущали рассказчика. Гриб высасывает соки дерева, дающего ему жизнь, подобно деду, метафорически вновь «произрастающему» в сознании внука, присваивая его силы и душу.
И позже, когда герою наконец удается найти массовые захоронения узников, он вновь обнаруживает присутствие гриба: «Около надломленной ключицы рос крупный подосиновик... и эта бескровная, не знающая боли плоть низшего царства живых организмов была мерзка; человеческая плоть истлела, а плоть грибов обновлялась на грибнице, и человек был чем-то очень непрочным в сравнении с этими грибами» [3, с. 355]. И вновь рассказчик проводит аналогию между смертью, воплощенной в «надломленной ключице», и «подосиновиком». Ландшафт земли ГУЛАГа напоминает картины XVII в., выполненные в жанре ванитас, представляющие собой аллегорию смерти, где каждый объект — символ эфемерности человеческой жизни. Гриб, в данном случае подосиновик, обычно радующий глаз своей яркой рыжей шляпкой, и у Лебедева предстает как живое существо, но существо, совершенно лишенное своего природного цвета, «бескровное», и не «знающее боли», бесчувственное, поскольку олицетворяет трагедию ГУЛАГа. И даже такой гриб здесь неуместен, он «аморален», ибо символизирует живую смерть. Природа «виновата» в своем безразличии к жестокости ГУЛАГа и в отсутствии сострадания к узнику. А главная ее «вина» в том, что она несет в себе «следы лагеря». Однако одновременно «земля ГУЛАГа» становится и хранительницей памяти места, памяти преступления, и памяти страдания.
Воссоздавая природный ландшафт Колымы в рассказе «Дождь», Варлам Шаламов подчеркивает ее особую красоту: «Все было очень мягкое, очень согласное друг с другом. Все было какой-то единой цветовой гармонией — дьявольской гармонией» [6, с. 43]. Выражение «дьявольская гармония» является оксюмороном, ведь место дьявола — ад, отталкивающий и хаотичный. В разговорном языке часто используются речевые обороты, построенные на конфликте семантических значений: «ужасно красиво» или «чертовски красиво». Как известно, этот прием позволяет усилить эмоционально-экспрессивное воздействие образа. В рассказе Шаламова эффект образа возрастает, поскольку лагеря Колымы — подлинный ад в буквальном смысле слова. В этом ландшафте противоположности — «ужас, смерть» и «красота, гармония» — соединяются в совершенном, подлинно прекрасном царстве зла.
В романе «Предел забвения» Сергей Лебедев развивает эту традицию. Рассказчик, очутившись в бывшем шахтерском лагере на севере, испытывает противоречивые чувства, воспринимая одновременно красоту и ужас природы. Глядя на гору, покрытую великолепными цветами, он осознает, что «этот идеальный ясный свет воплощал в себе неодушевленную жизнь природы, действие ее законов, в своем выверенном великолепии отрицающих все человеческое» [3, с. 133]. Перед нами тот же мир «дьявольской гармонии», его «идеальный ясный свет». Природа, созданная Творцом, в пространстве ГУЛАГа утрачивает свою одушевленность, в ней нет места человеческому. Земля становится пространством, воплощающим топофобию, где каждый элемент природы имеет негативную коннотацию. Горная порода «[вобрала] в себя смертные усилия людей», «красота ее не ослабла, не потускнела и потому казалась опасной» [3, с. 133]. В этом мире присутствуют антитетичные образы: «идеальный свет», «жизнь», «великолепие», напоминающие рай, и законы природы, «отрицающие все человеческое», которым противостоят «смертные усилия людей». Герой не только созерцает ландшафт, но и сам становится «голосом» места, ощущает в себе «следы» исторического прошлого. Выражения «воплощать в себе» и «вобрать в себя» свидетельствуют о переплетении человеческой судьбы и судьбы природы. Как и природа, узник обречен на «неодушевленную жизнь» в лагере.
Рассказчик Лебедева становится одержим ГУЛАГом, он переживает его здесь и сейчас. Его восприимчивость является инструментом, благодаря которому он может погрузиться в прошлое и интерпретировать его, дабы «присвоить» его. Природа вводит в заблуждение, она «опасна», потому что сохраняет всю свою красоту, не отражая человеческого страдания. Таким образом, в романе Лебедева природа в своей красоте и ужасности превращается в некий амбивалентный организм, причем его амбивалентность лежит не только в этической плоскости, но в эстетической.
Следует рассмотреть две ипостаси природы, которые способны порождать различные интерпретации: минеральное вещество (камень), которому приписываются функции памяти, и органическое вещество (травы), которое «забывает». Однако в лагерной прозе свойства камня обретает и вечная мерзлота Севера. Писатели указывают на мрачную особенность колымской земли: весной, когда тает снег, обнажаются еще не разложившиеся трупы заключенных. Они похоронены неглубоко или даже просто присыпаны снегом, поскольку невозможно выкопать могилу в замерзшей и каменистой почве. Шаламов описывает, как «раскрылась земля, показывая свои подземные кладовые, ибо в подземных кладовых Колымы не только золото, не только олово, не только вольфрам, не только уран, но и нетленные человеческие тела» [6, с. 282]. Тела праведников, подобно минералам и металлам, хранят «подземные кладовые».
Близкую позицию можно обнаружить и в романе Лебедева, текст которого полон сравнений этих двух ипостасей земли. В самом начале романа, рассказчик замечает «желтую кость камня» в скале, «охряную, рдяную, схожую с плотью почву» [3, с. 7]. Позднее, весной, он действительно находит братскую могилу «в кости камня».
Процесс обнажения тел из-под снега Шаламов трактует как реакцию природы, которая не позволяет, буквально и образно, хоронить мертвых (именно замученных): «Камень, Север сопротивлялись всеми силами этой работе человека, не пуская мертвецов в свои недра. Камень, уступавший, побежденный, униженный, обещал ничего не забывать, обещал ждать и беречь тайну» [6, с. 282]. У Шаламова камень является не только свидетелем: с помощью глаголов «сопротивляться», «не пускать», «обещать» камень демонстрирует свою волю. Он у Шаламова «ничего не забывает», «ждет и бережет тайну».
Лебедев вступает в диалог с Шаламовым, при этом его позиция более экспрессивна: «Камень свидетельствовал, камень обвинял» [3, с. 7]. В этом случае лексика принадлежит юридической сфере. И Лебедев воссоздает фантастическое событие, когда природа — «красный снегопад в лагере», где его дед был начальником, — выступает в роли судьи. Снегопад является символом кары и гнева природы за жестокое обращение деда с узниками, а затем и со своим единственным сыном. Очевидна аллюзия на первую казнь египетскую из Книги Исход: в обоих текстах природа действует во имя раскрытия правды. Земля ГУЛАГа впервые отказывается принимать участие в человеческих преступлениях. Это единственный момент, когда земля обретает свой «голос» в романе Лебедева.
Шаламов противопоставляет этой «каменной» памяти органическое цветение земли: «Я вспомнил яростное цветение летней тайги, пытающейся скрыть в траве, в листве любое человеческое дело — хорошее и дурное. Что трава еще более забывчива, чем человек. И если забуду я — трава забудет. Но камень и вечная мерзлота не забудут» [6, с. 285]. Выражение «любое человеческое дело — хорошее и дурное» на этот раз воплощает идею суда Божия. Оно напоминает отрывок из Библии: «...да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф 5:45). Итак, вновь природа наделяется волей и чувством: лето «пытается скрыть», трава «забывчива», как будто по рассеянности. Гипотеза автора «если забуду я» необычна: как Шаламов мог бы забыть то, что он пережил? Скорее всего, это «я» — не только «я» рассказчика, но «я» будущих поколений. В любом случае мы снова обнаруживаем аналогию между человеком и природой («если забуду я — трава забудет»), которая усилена синтаксисом: местоимение «я» рядом с существительным «трава» в самом центре предложения. В конечном итоге даже если трагедия лагерей забудется, «камень и вечная мерзлота не забудут». Как и в рассказе «Стланик» Шаламова, природа оказывается более совершенной, чем человек.
Нарратор Лебедева по-своему рассматривает антитезу «память — забвение»: «Лес заращивал следы, поднимались надломленные травинки и примятый мох, соки стремились вверх по стволам. И я вдруг ощутил победительную, бесстрастную силу, прорву жизни, которая затянет любую рану, поглотит любое событие (...). И я был один, наказанный способностью помнить» [3, с. 81]. Как и у Шаламова, лес «заращивает» раны, он славится «победительной силой». Это «забывание» природы двойственно, конфликтно: «надломленные травинки» и «примятый мох» проявляют свою устойчивость; восстанавливающее забвение «затянет любую рану», а потоки «сока» напоминают зачатие и обновление. Однако в описании также звучит мысль об окончательном и трагическом исчезновении истории: «прорва жизни. поглотит любое событие», даже память о нем не сохранится. Но и у «забвения» есть «предел», не случайно роман назван «Предел забвения». «Наказание героя способностью помнить» порождает роман, его «слово» о ГУЛАГе.

Результаты исследования. Мы обнаружили, что в прозе Шаламова и Лебедева природа аффектирует эмоции и мысли рассказчиков. В их представлении она наделена сознанием и волей, имеет свою точку зрения, становясь «объективным свидетелем» или соучастником деяний человека или даже «оком божьим». Однако ее «соучастие» видится авторами противоположным образом: для Шаламова природа символизирует жизнь, она чаще всего выступает на стороне человека и сопереживает ему (пространство топофилии), тогда как для Лебедева природа как «место памяти» ГУЛАГа символизирует смерть (пространство топофобии), она является соучастником преступлений человека, даже сегодня, по прошествии более полувека. Если у Шаламова природу характеризует этическая амбивалентность, то у Лебедева — эстетическая.

Выводы. В заключение можно сказать, что у обоих авторов природа демонстрирует свою амбивалентность в контексте противостояния память /забвение: она как сохраняет воспоминания, так и участвует в сокрытии «следов» истории. Природа метафорически эксплицирует отношение русского народа к своему прошлому: даже если события истории уходят в прошлое, многое навеки сохраняется в «вечной мерзлоте» коллективного бессознательного, а природа в лагерной прозе становится «местом памяти» ГУЛАГа.


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1.  Красухин Г. Г. Человек и природа / Г. Г. Красухин // Сибирские огни. № 1. 1969. С. 181-183.
2. Кротова Д. В. Природа в мировосприятии Варлама Шаламова / Д. В. Кротова // Филологические науки. Вопросы теории и практики. Тамбов: Грамота, 2016.
3. Лебедев С. С. Предел Забвения / С. С. Лебедев. М.: Первое сентября, 2012.
4. Туниманов В. А. Достоевский, Б. Л. Пастернак и В. Т. Шаламов: скрещенье судеб, поэтических мотивов, метафор / В. А. Туниманов // Ф. М. Достоевский и русские писатели XX века. СПб., 2004. С. 272-379.
5. Шаламов В. Т. Дорога и судьба: книга стихов / В. Т. Шаламов. М., 1967.
6. Шаламов В. Т. Колымские рассказы: Избранные произведения / В. Т. Шаламов, сост., ст. и коммент. В. В. Есипова. Санкт-Петербург: Вита Нова, 2013.
7. Шаламов В. Т. Четвертая Вологда / В. Т. Шаламов. Вологда, 1994.
8. Шрейдер Ю. Граница совести моей / Ю. Шрейдер // Новый Мир. № 12. 1994. C. 287.
9. Anstett É. Le Goulag en héritage : pour une anthropologie de la trace / É. Anstett, L. Jurgenson. Revue des Études Slaves. 2010. С. 611-613.
10. Bachelar G. La poétique de l’espace / G. Bachelar. Paris: PUF, 1957.
11. Buell L. The Environmental Imagination: Thoreau, Nature Writing, and the Formation of American Culture / L. Buell. Cambridge: Harvard University Press, 1995.
12. Cauquelin A. L’invention du paysage / A. Cauquelin. Paris: PUF, 2000. P. 160.
13. Corbin A. L’homme dans le paysage / A. Corbin. Paris: Initiales, 2001. P. 192.
14. Deleuze G. Géophilosophie // Qu’est-ce que la philosophie? / G. Deleuze, F. Guattari. Paris: Éditions de Minuit, 1991. Pp. 82-108.
15. Gauchet M. Introduction au dossier « Nouvelles géographies » / M. Gauchet // Le Débat. No 92. 1996. P. 42.
16. Gerber J. Récits de mémoire du GOULAG : la poétique de la corporéité / J. Gerber, E. N. Ertner // Tyumen State University Herald. Humanities Research. Humanitates. 2017. Vol. 3. No 3. Pp. 68-79. DOI: 10.21684/2411-197X-2017-3-3-68-79
17. Jurgenson L. Paysages du désastre / L. Jurgenson // Revue des Deux Mondes. Oct-nov, 2010. Pp. 123-134
18. Kowalski S. Kolyma, The land of gold and death / S. Kowalski. United States, 2002.
19. Marx K. Frühschriften / K. Marx, Lieber/Fuhrt. Bd. II. Darmstadt, 1971. S. 27.
20. Mondon H. Le grand nord des «dékoulakisés » / H. Mondon // Revue des Deux Mondes. 2010. Pp.135-145.
21. Ritter J. Paysage — Fonction de l’esthétique dans la société moderne. Paris: L’Imprimeur, 1997.
22. Schama S. Le Paysage et la Mémoire / S. Schama. Paris: Éditions du Seuil, 1999. P. 720.
23. Westphal B. La Géocritique mode d’emploi / B. Westphal. Limoges: Presses universitaires de Limoges, 2000. P. 314.
24. White K. Le Plateau de l’Albatros: Introduction à la Géopoétique / K. White. Paris: Grasset, 1994. P. 362.


Жербер Жюли аспирант, ассистент кафедры французской филологии, Тюменский государственный университет z.zherber@utmn.ru
Эртнер Елена Николаевна доктор филологических наук, профессор кафедры русской и зарубежной литературы, Тюменский государственный университет e.n.ertner@utmn.ru


Tags: "Колымские рассказы", Варлам Шаламов, литературоведение, поэтика, символ, современность
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments