laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Categories:

Рикардо Сан-Висенте. "Чудо Шаламова" (окончание)

(начало здесь)

В шестидесятых годах в СССР публикуются только некоторые книги стихов Шаламова, такие как «Огниво» (1961), «Шелест листьев» (1964), «Дорога и судьба» (1967), сильно урезанные цензурой. В 1964 году был напечатан рассказ «Стланик» — единственный из рассказов о Колыме, опубликованных в СССР при жизни автора. В нем Шаламов рассказывает об этой карликовой сибирской сосне, которая стелется по земле с наступлением холодов; несмотря на весь символизм этого рассказа, цензура, по-видимому, сочла его не представляющим опасности. В том же 1964 г. в издательстве «Сталинский писатель» Шаламову официально отказано в публикации «Колымских рассказов» с формулировкой: «Герои Ваших рассказов лишены всего человеческого, а авторская позиция антигуманистична».
В феврале 1966 года, в связи с процессом против писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, которые были осуждены за отправку своих произведений за рубеж и их публикацию там, Шаламов пишет анонимное «Письмо старому другу», которое распространяется в «самиздате». Это письмо представляет собой пример участия автора в зарождавшемся диссидентском движении.
В тот период он знакомится с Ириной Сиротинской, которая, благодаря их тесной дружбе и своей работе в Центральном государственном архиве литературы и искусства СССР, впоследствии станет хранительницей литературного наследия Шаламова и правопреемницей писателя.
В 1966-1967 годах Шаламов создает новый цикл «Колымских рассказов» — «Воскрешение лиственницы», посвященный Ирине Сиротинской. В 1968-1971 годах он работает над автобиографической повестью «Четвертая Вологда», а в 1970-1971 годах пишет «антироман» «Вишера» и мемуары.
Здоровье Шаламова постоянно ухудшается. В 1972 году он узнает о публикации некоторых из «Колымских рассказов» на Западе, в журнале крайне консервативного толка и других эмигрантских изданиях («Новый журнал» в США). В ответ на это автор публикует в «Литературной газете» письмо, в котором выражает свой категорический протест против этих публикаций, которые, по его словам, нарушают авторскую волю и право. Многие из его коллег сочли это письмо, в котором Шаламов утверждает, что «проблематика "Колымских рассказов" давно снята жизнью», отречением от своего творчества, а некоторые из них порвали отношения с писателем. Солженицын даже заявил, что для него «Шаламов умер». Помимо того факта, что эти публикации создают ему репутацию «антисоветчика» и лишают возможности печатать хотя бы стихи, Шаламова возмущает использование его лагерных текстов в качестве оружия в холодной войне между двумя политическими блоками. Одним словом, по его мнению, это была политическая экстраполяция его творчества с пропагандистскими целями, т. е. именно то, за что он так критиковал Солженицына, который, с точки зрения Шаламова, использовал свои произведения скорее в личных и политических, нежели в литературных целях. В письме Солженицыну, написанном после 1972 года, но так и не отправленном, Шаламов заявляет: «Я знаю точно, что Пастернак был жертвой холодной войны, Вы – ее орудием».
В 1972 году выходит книга стихов Шаламова «Московские облака» и вскоре он вступает в Союз писателей СССР. В то же время он работает над циклом «Перчатка, или КР-2», которым намеревается завершить «Колымские рассказы».
В 1977 году издается книга стихов «Точка кипения». В связи с 70-летием он представлен к ордену «Знак почета», однако не получает его. Здоровье Шаламова становится еще хуже. Он начинает терять зрение и слух, усиливаются приступы болезни, которые приводят к потере координации движений.
В 1978 году в Лондоне, в издательстве Overseas Publications, впервые публикуются «Колымские рассказы» на русском языке, опять же без разрешения автора.
В 1979 году его здоровье совсем расстроилось. После нахождения в больнице, с помощью друзей из Союза писателей, его помещают в пансионат для инвалидов и престарелых.
В 1980 году Шаламов узнает о том, что ему была присуждена премия Пен-клуба Франции, однако он ее не получил. В 1980 и 1982 гг. в США публикуются первые английские переводы «Колымских рассказов», который встречает теплый прием.
В 1981 году в пансионате он переносит инсульт. Физическое и умственное состояние Шаламова крайне ухудшается. Восприятие реальности искажается, всплывают старые привычки заключенного, приобретенные в трудовых лагерях, и прежде всего — страх остаться без еды. Все это усложняет его отношения с другими пациентами и особенно с персоналом пансионата.
Мы и сейчас не располагаем достаточной информацией для того, чтобы понять, в какой степени Варлам Шаламов находился под контролем властей; тем не менее, с учетом той эпохи, наиболее вероятным представляется то, что он был окружен информаторами. Об этом говорит случай с выкраденными из его квартиры сотрудником КГБ рукописями, о чем речь пойдет в конце. В 1981 г. подборка его стихов — разумеется, опять без его ведома— публикуется в парижском журнале «Вестник русского христианского движения», из-за чего в СССР вновь разгорается скандал вокруг писателя.
15 января 1982 года, по заключению медицинской комиссии, этот старик, который до конца своих дней бормотал уже почти неразборчивые стихи, рождавшиеся в его страдающей душе, и на всякий случай прятал под подушкой сухари, был поспешно и без малейшего человеческого уважения переведен в интернат для психохроников. Через два дня, 17 января 1982 года, он скончался.
Его похоронили по православному обряду на Кунцевском кладбище в Москве.
В том же 1982 году в Париже вышло французское издание «Колымских рассказов» с предисловием Андрея Синявского. Так, после унизительной смерти, к Варламу Шаламову пришла слава.
Одно из размышлений Шаламовa о литературе, написанное в 60-х годах и озаглавленное «Все или ничего», начинается так:
«В искусстве существует закон “все или ничего”, столь сейчас популярный в кибернетике. Иными словами, нет стихов менее квалифицированных и более квалифицированных. Есть стихи и не стихи. Это деление более правильное, чем деление на поэтов и не поэтов. Все нехудожественное в искусстве – антихудожественно, враждебно истинному искусству». (Шаламов 2016: 382)
Это эссе, посвященное почти неуловимой грани в формальной стороне произведений, которая иногда возникает между посредственным и гениальным, между «всем и ничем», даже в творчестве одного и того же автора, как нельзя лучше отображает отношение Шаламова к жизни и литературе. Его этический максимализм распространяется на его видение жизни. Он не знает полутонов в своем стремлении поступать правильно: не лгать, не занимать должностей, которые могут причинить кому-либо боль, или, просто-напросто, никогда не становиться причиной несчастий других. Одним словом, быть собой, оставаться верным своим принципам, даже в самых тяжелых обстоятельствах. Этого кредо, которое было сродни толстовскому — такое же радикальное, как у пророка из Ясной Поляны, но с одним важным исключением — отсутствием какого-либо морализаторства и стремления учить людей, как жить... На протяжении этой долгой (для той эпохи) жизни он также был убежден в том, что у красоты нет ничего общего с моралью. Именно поэтому он, как это ни парадоксально, настаивает на том, что является наследником творцов Серебряного века, с их изысканным формализмом.
Если о нравственной целостности Шаламова свидетельствуют его рассказы, в которых за различными персонажами почти всегда просматривается автор и главный герой, то его эстетические критерии заслуживают отдельного краткого рассмотрения.
Творчество Шаламова представляет собой тщательно продуманный удар по насилию, один из тех ударов, которые, по мнению Бродского, выраженному в одном из его эссе, стоило бы нанести после чтения Платонова. Как пишет поэт, первое, что следовало бы сделать после прочтения его произведений, это отменить существующий миропорядок. В этом смысле творчество Шаламова является революционным, принадлежит перу автора, который находится в антагонизме с насилием, где бы и в каком виде оно не ни осуществлялось. Его главный вопрос – вопрос художника – «как рассказать о страшном, чтобы это находилось в рамках искусства». С формальной точки зрения ответ может быть различным, поскольку он зависит от темы повествования. Проанализировав выразительные средства, к которым прибегает рассказчик, мы поймем, что каждый рассказ служит примером этого поиска, ведь практически ни один из них не построен по одной и той же схеме. Это яркий пример продуманной писательской виртуозности. Каждая история заслуживает особого подхода, а некоторые из них заслуживают и нескольких.
С другой стороны, речь идет о документальных произведениях. На их многочисленных страницах нет ни капли лжи, благодаря чему они, говоря словами самого автора, являются не просто свидетельством, а документом, доказательством на суде, посвященном тому, на что способен человек, до чего он может дойти в условиях, описанных Шаламовым.
Одним словом, Шаламов, как и некоторые современные писатели, превращает лично пережитую им разбитую вдребезги реальность в настоящую мозаику из рассказов, которые предстают перед нами, словно экспонаты музея насилия, в виде самых разных документов: заметок, зарисовок, кратких набросков, которые можно назвать уникальной и во многом универсальной философско-художественной антропологией (в КР, писал он, «показаны новые психологические закономерности, новое в поведении человека, низведенного до уровня животного» - «О прозе»); с другой стороны, они также могут считаться поэмами в прозе, микроновеллами, приключенческими рассказами, повествованиями, полными символики, и, что важнее всего, подлинными произведениями искусства, которые по чистоте формы напоминают нетронутый колымский снег…
В кратком варианте заметки 60-х годов «Лучшая похвала», также опубликованном в сборнике «Все или ничего», Шаламов пишет: «В моей жизни я получил две похвалы, которые я считаю самыми лучшими, самыми лестными. Одну — от генерального секретаря общества политкаторжан, бывшего эсера Александра Георгиевича Андреева, с которым я несколько месяцев вместе был в следственной камере Бутырской тюрьмы в 1937 году. Андреев уходил раньше меня, мы поцеловались, и Андреев сказал: "Ну — Варлам Тихонович, что сказать вам на прощанье, только одно — вы можете сидеть в тюрьме". Вторую похвалу я получил почти через двадцать лет — в ноябре 1953 года, при встрече с Пастернаком в Лаврушинском переулке: "Могу сказать вам, Варлам Тихонович, что ваше определение рифмы как поискового инструмента — это пушкинское определение. Теперь любят ссылаться на авторитеты. Вот я тоже ссылаюсь — на авторитет Пушкина". Конечно, Борис Леонидович был увлекающийся человек, и скидка тут нужна значительная, но мне было очень приятно». (Шаламов 2016: 27)
Естественно, последние слова относятся к поэзии, к поэтическим формам. Нельзя забывать, что Шаламов считал себя прежде всего поэтом и за свою жизнь написал более тысячи стихотворений. Он подчеркивал: «У поэта путь один и тема его жизни – одна – которая высказывается то в стихах, то в прозе. Это не две параллельные дороги, а один путь. К тому отрезку пути, который пройден прозой, автор уже не вернется в стихах» (эссе «Поэт и проза»). (Шаламов 2016: 350)
Идея о первичности эстетики, формального совершенства, распространяется и на прозу Шаламова. Формальная безупречность шаламовских рассказов определяет правдивость текста и, словно компас, «как поисковый инструмент», указывает путь к истине.
В завершение, в качестве своего рода подтверждения всего сказанного, хотелось бы привести текст, написанный Шаламовым и приобретенный музеем Шаламова в Вологде в 1996 году у бывшего офицера КГБ. Мне представляется, что эта очередная, отрывочная и незаконченная попытка писателя обобщить его не поддающийся описанию жизненный опыт (передачу которого читателю автор, как всегда, считает невозможной и, пожалуй, даже бесполезной) станет лучшим завершением этого краткого рассказа о Варламe Тихоновичe Шаламовe.

[ЧТО Я ВИДЕЛ И ПОНЯЛ В ЛАГЕРЕ]

Библиография

Шаламов, В. (2016), Всё или ничего: Эссе о поэзии и прозе, Санкт-Петербург, Лимбус Пресс.
Шаламов, В. (1996) Что я видел и понял в лагере, цит. по https://shalamov.ru/library/29/
Шаламов,В. (2005a), Ягоды, ШАЛАМОВ В. Собрание сочинений в 6 томах, т. 1, 54-56.
Шаламов, В. (2005b), Зеленый прокурор, ШАЛАМОВ В. Собрание сочинений в 6 томах, т. 1, 531-571.
Шаламов, В. (2005c), Собрание сочинений в 6 томах, Москва, Терра - Книжный клуб.

РИКАРД САН ВИСЕНТЕ, Барселонский  университет, rsanvicente@ub.edu

Tags: "Колымские рассказы", Варлам Шаламов, Запад, Рикардо Сан-Висенте, литературная критика, переводы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments