laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Categories:

Алла Ефимова, Вера Савельева. Противостояние злу в лагерной прозе Жигулина и Шаламова

Статья опубликована в альманахе кафедры русского языка и литературы Казахского национального педагогического университета "LingvLit", 1(1)* 2017, Алматы: КОПИТЕК, 2017. Электронная версия - на сайте университета.

_________


Противостояние злу в лагерной прозе А. Жигулина и В. Шаламова

Социальные, культурологические, художественные и антропологические аспекты изучения лагерной прозы приобретают особую актуальность по мере отдаления от тех трагических событий первой половины XX века. Цель нашего исследования - рассмотреть авторскую позицию А.В. Жигулина (1930-2000) в сопоставлении с позицией в воспоминаниях другого знаменитого колымского лагерника В.Т. Шаламова (1907-1982), который был значительно старше Жигулина и провел в лагерях около 20 лет. Сопоставление позволит выявить сходство и различия в оценках социального зла и рассказать о путях духовного противостояния ему.
Основные события в автобиографической повести А.В. Жигулина «Черные камни» происходят в конце 40-х - начале 50-х годов на Колыме. Сразу же после реабилитации в 1956 году Жигулин сделал краткие записи. В 1984, тяжело заболев, взялся писать воспоминания, считая своим долгом рассказать о бесчисленном количестве мучеников. «Я - последний поэт сталинской Колымы. Если я не расскажу - никто уже не расскажет. Если я не напишу - никто уже не напишет» [1, 160].
Францишек Апанович в статье «Сошествие в ад (Образ Троицы в «Колымских рассказах»)» пишет о важности свидетельства В. Шаламова, воспринимая его воспоминания как вторичное добровольное возвращение в лагерь, т.е. «нисшествие в ад», и жертвенный творческий акт ради созидания и воскресения, пишет: «...это прежде всего победа над лагерем, над адом и над собственной смертью. Значит, оно неопровержимо ив то же время созидающе, как слово самого Бога, умершего в аду и воскресшего, и этим актом давшего новую жизнь разрушенному миру» [2, 130].
Лагерь - античеловеческая среда, пространство враждебное личности, а духовное противостояние связано с преодолением тех путей, которые диктует жизнь в лагере
В интервью, помещенном в предисловии к своей повести, Жигулин четко определяет свою позицию в лагере: «Мы вкалывали, как там говорили, и боролись за свою жизнь и за свое человеческое достоинство. Мы сопротивлялись насилию» [1, 7]. К тому же, он пишет, что тех, кто больше сопротивлялся лагерным порядкам, проявлял храбрость, и лагерное начальство даже больше уважало.
Высказывания Шаламова о своей позиции в лагере звучат противоречиво. Он утверждает взаимоисключающие вещи. С одной стороны, он говорит о полной своей раздавленности холодом, голодом, физическим бессилием, побоями, но, с другой стороны: «Задача была только одна - выжить» [3, 147]. Он быстро превратился в  д о х о д я г у  и у него не было «самого главного, самого ценного в колымских «кадрах» - физической силы», но у него были «и ухватка и терпение» [3, 166].
Он признается, что был настолько обессилен, что ни словами, ни эмоциями, как ему казалось, не выражал сопротивления: «Ни разу я не нашел в себе силы для энергичного возмущения» [3, 149]. Однако на деле он не раз показывает напряженную позицию противостояния, о чем он сам и говорит: «Во мне с чрезвычайно силой жил бесконечный дух сопротивления, беспокойного протеста против наших бед, наших унижений» [3, 159]. Пребывание на Колыме было запредельно тяжелым: морозы выше 50-60 градусов, голод, зверства уголовников. Нормы в работе были несоразмерными с возможностями ослабленных, голодных людей, и это было ясно всем начальникам.
Первое противостояние, которое особенно сильно звучит у Шаламова, - это неприятие физического труда. В его словах слышна агрессия: «...физический труд - это проклятие человека. А арестантский, принудительный есть еще и бесконечное, ежедневное унижение» [3, 159]. Крайне тяжелое физическое состояние Шаламова усугублялось еще тем, что он был высокого роста, а пайка для всех была одинаковой, поэтому он решил, что для государства, которое его, невиновного, осудило в лагеря и обрекает на смерть голодом, холодом и побоями, он работать не будет. И хотя он овладел простыми навыкам и землекопа и горнорабочего и даже называет себя: «Я - артист лопаты, я - тачечник Колымы. И еще я знаменитый магаданский поломой» [3, 191], - но всегда он физическую работу ненавидел.
И в письме к Солженицыну Шаламов продолжает однозначно жесткие размышления о принудительном труде, который унижает и растлевает человека: «Лагерь может воспитать только отвращение к труду. Так и происходит в действительности. Никогда и нигде лагерь труду не учил. В лагерях нет ничего хуже, оскорбительнее смертельно тяжелой физической подневольной работы. Нет ничего циничнее надписи, которая висит на фронтонах всех лагерных зон: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства» [3, 670].
Крайне тяжело было Жигулину работать на лесоповале. Когда у него не было сил работать, он намеренно заболел ангиной: пройдя 12 километров по лесосеке, в разгоряченном состоянии он выпил ледяной воды и вдохнул в себя несколько раз холодный воздух. Таким образом, он дал себе возможность отдохнуть 12 дней в больнице. Другой раз, когда пришел предел его физическим силам, он вновь решил изменить свое положение. Он рискнул и удачно сделал себе  с а м о р у б. Рана была тяжелой, но не опасной: между двумя пальцами ног. Все прошло для конвоиров правдоподобно как естественная травма на работе, хотя  с а м о р у б ы жестоко карались. И, благодаря этому ранению, он смог отдохнуть более двух месяцев. Такими способами Жигулин старался сохранить себя от физического уничтожения.
Как видим, Шаламов больше старается противостоять терпением и категоричным неприятием в душе насилия, а Жигулин пытается увернуться от уничтожения поиском каких-то возможностей хотя бы временного облегчения своего положения.
Второе противостояние - это преодоление искушения стать бригадиром. Шаламов сразу решил, что для него совершенно неприемлемо распоряжаться чьей-то волей, а тем более жизнью и смертью людей: «...значит, кто-то умрет, а ты останешься жив» [3, 181]. Более того, он считает работу бригадиром на Колыме худшим преступлением, так как он заставляет работать людей, обреченных на смерть [3, 159], угнетает таких же арестантов, как он сам. И поэтому в его глазах: «Каждый бригадир - это убийца, тот самый убийца, который лично, своими руками отправляет на тот свет работяг» [3, 167]. Для него бригадир хуже стукача. «Никакой стукач, никакой сексот не убьет столько людей, сколько любой бригадир забойной бригады» [3, с. 362]. Не поддался он искушению выжить за счет других и с самого начала, в 1937 году, дал себе слово никогда не становиться бригадиром, чем он и гордился, и вообще не обращаться с просьбой к начальству, не жаловаться и ни о чем не просить, а рассчитывать только на себя, на свое «счастье», соблюдая: «Три великих лагерных заповеди: Не верь - никому не верь. Не бойся - ничего и никого не бойся. Не проси - никого ни о чем не проси. Ни на что не рассчитывай» [3, 181].
Стихотворение Жигулина «Я был назначен бригадиром» (1964) позволяет увидеть беспристрастную авторскую самооценку, как он прошел испытание бригадирством. Автор осознает возможности своего высокого положения, в котором он оказался: «Я был назначен бригадиром. // А бригадир - и царь и Бог». Далее он дает нелицеприятную характеристику своих личностных качеств и поведения: «Я не был мелочным придирой, // Но кое-что понять не мог. // Я опьянен был этой властью. // Я молод был тогда и глуп...». Жигулин честно пишет о том, как было поддался влиянию мощного потока общепринятого поведения бригадиров на Колыме. Но своевременное отрезвление приходит: «И может, стал бы я мерзавцем, // Когда б один из тех ребят // Ко мне по трапу не поднялся, // Голубоглаз и угловат. // - Не дешеви! - сказал он внятно, // В мои глаза смотря в упор, // И под полой его бушлата // Блеснул // Отточенный // Топор!» [1, 219-220].
Сопоставительный анализ творчества убеждает, что оба автора достойно устояли перед соблазном бригадирских преимуществ, соблазна власти и улучшения своей жизни за счет страдания других. Шаламов сразу наотрез мужественно отказывается от этой возможности, а Жигулин сначала поддался искушению, но вовремя осознал, в кого он может превратиться.
Третьим сильным лагерным противостоянием становится взаимодействие с преступным миром. Позиция противостояния злу здесь проявляется особенно ярко. У Шаламова отношение к ним категорично отрицательное. «Понял, что воры - не люди» [3, 265], - пишет он в выводах к своим воспоминаниям. Воры, как известно, нигде не работали: ни на воле, ни в заключении. И, по мнению Шаламова, за уклонения от работы их можно было бы уважать, если бы они «не оплачивались щедро чужой кровью, кровью несчастных «фраеров»» [3, 670]. «Фраер - обычно объект воровского промысла - грабежа, обмана и т.п.» [1, 150]. «Блатные обворовывали, забирали чужие пайки, избивали и убивали других заключенных. Помимо того, блатные делились на воров и  с у к  (воров, которые стали работать и выслуживаться перед лагерным начальством, занимаясь наушничаньем, а также притесняя и издеваясь над другими заключенными) [1, 120]. Воры и  с у к и  жестоко убивали друг друга.
Когда Шаламов стал работать фельдшером, тогда он смог открыто бороться с их произволом: не потворствовал симулянтам-блатарям в их желании отдохнуть в больнице за счет других, действительно больных заключенных. В рассказе «В приемном покое» освещаются события его мужественной борьбы с ними, и как благодаря доктору Лоскутову, предотвратившему покушение на Шаламова, он остался живым. В письме к А.И.Солженицыну он вообще высказывает своё непримиримое отношение к ним, говоря, что это «мир, который подлежит беспощадному уничтожению» [3, 670].
В повести Жигулина описаны все опасности соприкосновения с преступным миром и конфликты между политическими и уголовниками. Например, он рассказывает о том, как заключенные-фронтовики тайно сплотились и привязали к пилораме главаря с у к Гейшу, а его свиту перебили топорами и ломами.
Первый раз, когда автор отказался стать  с у к о й, его сначала чуть не убили, а потом избивали в течение двух месяцев и издевались так, что ему и вспоминать об этом больно. Второй раз его хотели ссучить, так как приняли за вора из-за дружбы с вором Иваном Жуком. Он даже думал, что его начнут резать на ремни, когда уголовники сняли с него одежду в поиске татуировок на теле, которые приняты у воров. И всегда он отстаивал свою решимость остаться человеком, говоря о себе с гордостью, что он честный «битый фраер». «Битый фраер - человек, не принадлежащий к блатному миру, однако умеющий за себя постоять, его не проведешь, он может и сдачи дать» [1, 150]).
В отличие от Шаламова, который говорил, что воры - не люди и подлежат уничтожению, у Жигулина сложилось к ним несколько другое отношение. На его взгляд, и среди воров есть люди. Например, Иван Жук, который стал для него близким другом.
Шаламов же говорит о невозможности дружбы на Колыме: «Понял, что дружба, товарищество никогда не зарождается в трудных, по- настоящему трудных - со ставкой жизни - условиях. Дружба зарождается в условиях трудных, но возможных (в больнице, а не в забое)» [3, 263]. Действительно, в его лагерной жизни так и было: друзья у него появились именно в больнице, например, доктор Лоскутов и доктор Пантюхов, который и помог ему стать фельдшером.
Из произведений многих писателей-лагерников очевидно, что природа оказывала на них благотворное влияние. То же самое можно сказать и о А. Жигулине. Самым прекрасным отдохновением для его души была тайга во все времена года: «Сидишь, бывало, на ступеньках нового верхнего барака, оставив в сторону костыли, и смотришь. Боже мой! Какое очарование красок! Ярко-зеленые, как озимь, первые новые хвоинки лиственниц, нежно-голубые пихты» [1, 136]. Особенно у него были радостные моменты во время работы в бригаде по содержанию железной дороги, когда он мог любоваться, обозревая таежные дали, отрешиться от настоящего и мечтать.
Согревали ему душу часто встречавшиеся рыжие бурундуки, которые ассоциировались у него с душами умерших: «И наверное, поэтому эти милые зверьки так прекрасны, печальны, кротки, очень доверчивы и несчастны» [1, 163]. Позже написал стихотворение «Бурундук» (1963), в котором передает свое теплое и ласковое отношение к этим животным.
Шаламов был доведен до такого физического и душевного изнеможения, что был не в состоянии воспринимать красоту природы: «Ни разу я в эти годы не восхитился пейзажем - если что-либо запомнилось, то запомнилось позднее» [3, 149]. Именно позднее, в период работы в больнице, когда он ездил по лесным командировкам, к нему вернулось чувство восприятия прекрасного, и природа стала его утешением: «В природы грубом красноречье // Я утешение найду. // У ней душа-то человечья // И распахнется на ходу» [4, 209]. О неожиданной встрече с цветами у Шаламова есть стихотворение «Букет», созвучное «Полярным цветам» Жигулина.
Важным подспорьем в сохранении своей личности от деградации и облегчением в восприятии тяжести лагерного быта для обоих авторов была поэзия. Шаламов был потрясен воздействием поэзии Пастернака на людей в лагере и на него самого, а Жигулин - влиянием поэзии Есенина на заключенных, включая и ожесточенных уголовников. Оба автора сами писали стихи в заключении, тем самым поднимаясь над безрадостным существованием, скудной жизнью внешней. К тому же, в стихи изливается внутренняя боль души.
Колымский стланик - один из любимых образов, которому Шаламов посвятил рассказ и стихотворение. Образ этого растения символизирует душу Шаламова-художника, которая замерла в тяжелый период, но как только повеяло теплом, т.е. условия стали легче, сразу стала оживать, возобновилась способность замечать красоту природы, и душа потянулась вверх. У Жигулина тоже есть стихотворение «Колымский стланик». Как к старому другу, свидетелю горестей, с любовью лирический герой относится к нему, вспоминая прошлое при встрече.
Что касается отношения к Богу, то в автобиографической повести «Черные камни» Жигулин рассказывает, что его мама (из дворянского рода Раевских) учила его молитвам, а под следствием (период избиений и допросов) он сидел со священником, который очень многое дал ему в утверждении веры в его душе. Постепенно его вера укреплялась, и в дальнейшем эта тема присутствует в его поэзии, например, в стихотворении «Крещение. Солнце играет».
У Шаламова отношение к Богу гораздо более сложное и противоречивое. Высказывания его неоднозначны и разнообразны. С одной стороны, он говорит вслед за Ницше, что Бог умер [3, 839], и признается, что он совершенный безбожник [3, 358]. А с другой стороны, он часто вспоминает Бога: «Бог наказывает и стукачей» [3, 245]. И совершенно в соответствии с Евангелием утверждает, что Богу нужны не праведники, а раскаявшиеся грешники [3, 313]. А в письме к Пастернаку, восхищаясь его твердостью в следовании искренним прямым путем, он говорит ему: «Да благословит Вас Бог» [3, 454].
Л.В. Жаравина в монографии ««У времени на дне»: эстетика и поэтика Варлама Шаламова», анализируя слабое проявление религиозности в творчестве Шаламова, пишет: «В том-то и заключалась миссия Шаламова, чтобы показать, что в обезбоженной реальности «цивилизация и культура слетают с человека в самый короткий срок, исчисляемый неделями» [5, 87], что внутреннее зло, таящееся в глубинах души, беспредельно. Это и есть апофатика: познать Бога не в том, что Он есть, а в том, что не есть и не может быть Им». «Но не будем выпрямлять и упрощать трагический путь Шаламова: Фавор остался все же вне пределов его прозы» [5, 13-14].
Анализируя после освобождения в воспоминаниях и письмах свой колымский опыт, Шаламов остается верен себе: он делает категоричные, противоречивые, а порой даже взаимоисключающие высказывания. Он постоянно говорит о своей полной «растоптанности» ив то же время удивляется: «И физические и духовные силы мои оказались крепче, чем я думал, - и в этой великой пробе, и я горжусь, что никого не продал, никого не послал на смерть, на срок, ни на кого не написал доноса» [3, 264]. Получается, не деградировал как личность, а наоборот прошел это испытание, остался человеком, стал сильнее. В подтверждение еще можно привести его слова из записной книжки: «Я шантажеустойчивая личность» [3, 339].
Он пишет об отрицательном влиянии лагеря на личность: «На всех - заключенных и вольнонаемных - лагерь действует растлевающе» [3, 265]. Он хочет понять, в чем заключается закон распада и сопротивления распаду, и удивляется, что только верующие были более стойкими в сохранении своих человеческих качеств: «В чем был закон? В физической ли крепости? В присутствии ли какой-либо идеи?» [3, 149]. И сам же отвечает: «Увидел, что единственная группа людей, которая держалась хоть чуть-чуть по-человечески в голоде и надругательствах, - это религиозники - сектанты - почти все и большая часть попов» [3, 264]. Значит, не в идеологии, не в физической силе, а в вере в Бога объясняется стойкость и закон сопротивления. Он пишет А. Солженицыну: «Лагерь обладает страшной особенностью - жизнь на глазах сотен людей покажет все стороны характера, откроет человека до конца» [3, 674].
Близкий друг Шаламова И. Сиротинская, вспоминая первую встречу, была удивлена его ответом на вопрос: «Как жить?», - который она задала ему как новому пророку. «Он ответил,- пишет она,- что как сказано в десяти заповедях, так и жить. Ничего нового нет и не надо. Я была чуть- чуть разочарована. И все? И тогда он добавил одиннадцатую заповедь - не учи. Не учи жить другого. У каждого - своя правда. И твоя правда может быть для него непригодна именно потому, что она твоя, а не его» [6].
Воспоминания обоих писателей сближают ярко выраженные идеи противостояния злу: противостояние принудительному труду, соблазнам получить власть бригадира и выживать за счет других, противостояние криминальному миру лагерных уголовников. Но им бы не удалось противостоять злу, если бы не было поддержки, которую оказывала чужая и собственная поэзии, дружба с людьми, находящимися в лагере (у Жигулина), или поддержка людей, находящихся на воле (у Шаламова), а также вера в Бога, у каждого по-своему выраженная, и общение с миром природы.

Список литературы:

1. Жигулин А.В. Черные камни. - М.: Кн. Палата, 1989. - 240 с.
2. Апанович Ф. Сошествие в ад (Образ Троицы в «Колымских рассказах) // Шаламовский сборик: Вып. 3. Сост. Есипов В.В. - Вологда: Грифон, 2002. - С. 129-143.
3. Шаламов В.Т. Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. - М.: Эксмо, 2004. - 1072 с.
4. Шаламов В.Т. Колымские тетради. - М.: Эксмо, 2011. - 480 с.
5. Жаравина Л.В. «У времени на дне»: эстетика и поэтика прозы Варлама Шаламова. - М.: издательство «Флинта»; издательство «Наука», 2010. - 149 с.
6. Сиротинская И. О Варламе Шаламове. // Литературное обозрение. 1990. №10.

Ефимова Алла Николаевна, преподаватель, Казахстанско-Российский мед. университет, аспирант РХГА
Савельева Вера Владимировна, д.ф.н., профессор КазНПУ им. Абая


Tags: Анатолий Жигулин, Варлам Шаламов, Колыма, концентрационные лагеря, литературоведение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment