?

Log in

No account? Create an account
Шаламовская энциклопедия
Петр Петров. Рецензия на книгу Людмилы Зайвой "Стихотворения. Дневник. Письма" 
2nd-Aug-2019 04:31 pm
Людмила Зайвая при всей ее непосредственности обнаружила неуместную скромность, позволявшую Сиротинской с ее гонором преуспевающей офисной дамы говорить о ней, как о какой-то уборщице, - она практически нигде не упоминает о своем поэтическом творчестве. За нее сказал в одном из выступлений знавший ее Сергей Григорьянц: самостоятельный поэт. Мимоходом сказано в ее интервью-мемуаре о Шаламове: «Шрейдер говорит: «Вот Людмила Владимировна. Она пишет стихи». Шаламов говорит: «Не надо писать стихов после Пушкина».
Надо или не надо, но она их писала, и шесть лет назад, оказывается, вышел ее сборник: Людмила Зайвая. Стихотворения, 1965-1969; Дневник, 1953-1955; Письма к Анатолию Гомореву. – Москва : Созвездие Льва, 2013, 290 стр. Ниже рецензия на этот сборник, опубликованная в московской газете Слово 27 октября 2017 года. Кроме того, годом раньше в том же издательстве вышла тоненькая, 56 страниц, книжка: Анатолий Гоморев. Памяти Людмилы Зайвой. – М.: Созвездие Льва, 2012. Электронных версий ни той, ни другой нет, поэтому остается довольствоваться рецензией и еще цитатой из книжки Гоморева на сервисе Google Книги: "29 января 2011 года после долгой болезни скончалась Людмила Зайвая - неизвестный миру поэт. Мы познакомились в юности на дне поэзии в 1957 году и вплоть до 1965 года нас связывали сложные, порой драматические отношения". Так или иначе, биографам Шаламова следует присмотреться к Зайвой поближе - сейчас понятно, почему во всей многомиллионной Москве именно она, в одиночку, взяла на себя поистине тяжкий труд заботиться о Шаламове на протяжении полутора лет перед его переездом в дом престарелых - она видела Шаламова глазами поэта и видела в нем поэта.
Послелагерная биография Шаламова постепенно приобретает рельефность, которой стараниями Сиротинской и угрюм-бурчеевского советского шаламоведения была начисто лишена. К счастью, скудоумие и ложь не всесильны.

_________


«Запах мимозы навис как угроза»
О поэзии Людмилы Зайвая, «Стихотворения. Дневник. Письма», Изд. «Созвездие Льва», 2013

Феминистки в России «приватизировали» женскую поэтическую линию XIX–XX вв., возведя на олимп плеяду Серебряного века. Устоялись приемы её величания, — всего лишь надо истребовать от почитателя сочувствия, жалость к личным невзгодам женщин. От них повелась и устойчивая профанация М. Цветаевой, отказ от всеобъёмной публикации текста А. Ахматовой, забвение многих поэтесс.
Людмила Зайвая. Это имя знают в узком кругу, но вряд ли кто из любителей поэзии согласится, что именно женский дух породил чеканный эпиграф к притче «Не могут быть поэты с законченным лицом». Вот и её поэтическое лицо — и женское и не женское… Зайвая, дорисовывая реальность, превращает её в ирреальность и мистификацию, убеждая себя и нас в общественном значении случайных ситуаций и несостоявшихся смыслов.
Артистизм поэтессы – и инструмент, и само содержание её поэтических экскурсов, недаром ею сказано: «Когда смещаются понятия времён, / я становлюсь безумной Донкихотихой», но и когда «распинается на скрипке Паганини, тоскует Сарасате, / Мне не сидится, я гонима / Опять куда-то».
Принято думать, что поэт — игрок, но случай с Л. Зайвая – не такой: она по-женски впечатлительна, что есть родовое качество, но диапазон колебаний маятника доводит лирическую героиню до исступления: «И силы вышли, / И вина не хочется / И некого любить, / И некого забыть… / Тогда — в дорогу!» («В дорогу»). В геологи, в горы, при всей «охоте к перемене мест» дорога – это пространство сцены для новых образов; что здесь сугубо женское так преодоление «гонимости» и «мне некого больше любить», если вспомнить романсовую классику жанра, но Л. Зайвая глубже и содержательнее в своем порыве: «И некого забыть».
В 1953 г. школьница 9-го класса писала в «Дневнике» о «якоре» в жизни: «У меня нет друга, которого бы я любила». Это неправда – у всех сублимирующих девочек был такой друг: «Умер… Сталин, дорогой любимый учитель, друг… Он не увидит солнца, неба, людей. Не протянет руку, не улыбнется… Я до сих пор не верю, что Сталина нет», — писала Л. Зайвая 7 марта 1953 г., многократно возвращаясь к образу друга, да и похороны его усугубляли утрату: «Какой скорбный день выпал в этом году на 8 марта, женский день. Сталин – жизнь!» Определённо эта «связь» сублимировалась в поэтику женского племени, преодолеваемой в творчестве Л. Зайвая, и обусловила неженское самоотречение...
«Я рвусь своею болью строчечной / В межстрочечную пустоту», – писала она. Из пятидесятницы переступила в шестидесятницы: «Позвольте броситься в ноги вам / Миллионами окон, / Больно всем одинаково, / Когда одиноко».
Но «дщерь вождя» не могла преодолеть социум пятидесятников, оборотившихся в «шестидесятников», уж очень плотно он удерживал поэтессу от прорыва к лидерству, к признанию, в отличие от тусовочных геологов. У поэтессы есть на этот счет строки: «Неузнанным меня хоронишь? / Ты бы любил меня, узнав… / Не стал служителем искусства / Погубитель естества».
В самом деле культ естества и искусства – две стороны медали, «принятой в кругах феминисток, порицающих чужеродную для них статусность: «Разорваться служкой / Праздников и будней». Но Л. Зайвая находит силы на большее: «Захотелось мне чего-нибудь такого, / Что хоть как-то относилось бы к святыне». Революционно-романтическая «святость» не почила со Сталиным, она реставрировалась после, но безуспешно, окончившись с геологами и гидростроем. «Жить не хочется, — писала поэтесса, — А колесом эпоха / Катится от занавеса к занавесу». Как точно схвачен смысл переживаемого момента – от занавеса к занавесу – всё театр одного актёра, она — в толчее гардероба среди покидающих спектакль.

Я бы жить хотела,
как жил Пруст,
В комнате, обитой
толстой пробкой,
Чтобы мира ни единый хруст
Не тревожил заболевший мозг мой.

* * *

Вы, Цезари, любить
и быть любимыми
Умеете ль, не захлебнувшись
грязью.
(1966 г.)

Сказано: спаси себя сам, с тобой спасутся многие, стремящиеся к «святыням» цивилизации, но «межстрочечная пустота» (одиночество) поедает душу поэтессы своим естественным поедом: «Я не знаю, кто вы? Проходящий? Проходите! Но уже ношу я в чреве / Слово древнее — «Любите»!»
Людмила Зайвая не взошла на эшафот мессианства, но, как писала она, «моя любовь, замешанная круто / На дрожжах печали и тоски, / В тряпки прадедов одета / И обута / В металлические башмаки. / Гремит по тротуарам мёртвых улиц». В стихе «Рассвет» завершит тему: «Молилась бы — молитв не знаю / Не верую в существованье божье». Иначе сказать: комплекс «вождя народов» не преодолён, ибо «Распят рассвет и покорился. / Стал временем, не больше». Не отсюда ли накал драматизма одинокой женщины?
Разве не о ей подобных сетовал Пушкин, говоря: «Поэт, живи один»? Продолжим: но один с Богом, а у поэтессы — «молитв не знаю». Тогда напиши собственные молитвы, и рассвет не будет распят… И следуя Пушкину, призовешь «милость к падшим». Однако же, видать, культ вождя не был изжит из подсознания поэтессы, писавшей в дневнике 1953 г.: «Мы первые стали у знамени с трауром и портретом И.В. Сталина», — и этот код не мог трансформироваться в Бога, не отпустил Л. Зайваю, не давшую прочитать подружке записи о Сталине, столь интимным считала их содержание. «Разгулялась тоска. Ни конца ей, ни края, и слезами строка под пером причитает… Так какого числа ожидается смена?» Смена — это смерть. «Не виновата? Сама хотела!» «Мне кажется, что я не выживу, сомневаюсь, есть ли я».
Людмила Зайвая могла сопоставлять себя эмоционально с Цветаевой, но её поэзия, представляется, всё-таки далека от лирики предыдущего времени, «женской поэзии», она трагичнее и сопряжена с властью в отрочестве, ставшей частью её «Я». Здесь трагедия роста, нарастающая и беспощадная, что позволяет говорить об уникальном характере творчества поэтессы, прошедшей и исчерпавшей своей жизнью поэтическую ниву женского рода в России.
Такова поэтика в первый период её творчества (1965-1969 гг.), последующие её стихи пока остаются недоступными читателю.

Пётр Петров

This page was loaded Sep 15th 2019, 3:02 pm GMT.