?

Log in

No account? Create an account
Шаламовская энциклопедия
Марк Головизнин. Тезисы докладов на конференции "Маргиналии-2019", 30 авг. - 1 сент., Осташково 
25th-Aug-2019 12:38 pm
Опубликованы в сборнике тезисов международной конференции «Маргиналии-2019: границы культуры и текста», которая должна пройти в Осташкове (Тверская обл.) с 30-го августа по 1 сентября 2019 (пятница, суббота, воскресенье).
По поводу тезисов доклада о шаламовских "Письмах". В общих чертах согласен с подходом Головизнина. Правда, скрытая отсылка к статье Леоны Токер "Самиздат и проблема авторского контроля...": "Литературоведы трактуют негативное отношение Шаламова к зарубежным публикациям «Колымских рассказов» невозможностью контроля за реализацией авторской концепции. Все это так", - не особенно состоятельна - по Токер, "Письмо в ЛГ" адресовалось широкому советскому читателю, ничего не слышавшему о "Колымских рассказах", а из "Письма" с его лексикой полемики двадцатых годов узнавшему об их существовании. Все эти спекуляции опровергает тот факт, что адресатом заявления в приемную комиссию ССП, которое уже потом, стараниями Г. Маркова, превратилось в "Письмо в ЛГ", был не широкий советский читатель, а та чиновняя сволочь, что заседала в приемной комиссии ССП и прекрасно знала о "Колымских рассказах" и без Шаламова. Вот ее-то и нужно было убедить, что "проблематика "Колымских рассказов" снята жизнью", вернее, убедить в том, что он, перестроившийся Шаламов, считает, что эта проблематика снята жизнью, и потому как "честный советский писатель" заслуживает приема в соответствующую корпорацию. "Письмо в ЛГ" было обычной верноподданнической декларацией загнанного в угол советского крепостного, обязанного начальству и жилплощадью, и куском хлеба, и самой жизнью. Оно было следствием потери Шаламовым всяких тылов, которые прибрали раскрученные русской эмиграцией за его счет Солженицын и диссиденты. Отсюда его искренняя ненависть к русской эмиграции, излившаяся в подневольном "Письме в ЛГ".

_________


Образ шамана в стихах и прозе Варлама Шаламова как инструмент познания творческого процесса

Польский литературовед Ф. Апанович, посвятивший изучению «творческой лаборатории» Варлама Шаламова специальное монографическое исследование, отмечает, что писатель выступает как бы в двух ипостасях: в качестве «творца», рождающего невербальный образ, и затем, в качестве «мастера», придающего этому образу поэтическую форму. Он, в частности, пишет: «сначала под влиянием слуховых впечатлений формировался «звуковой скелет», который потом обретал тело в виде слов, оборотов, мыслей и поэтических образов». Ф. Апанович делает вывод, что здесь подчеркивается иррациональный характер творчества, которое не являлось результатом работы интеллекта или производным высокой культуры, но, - происходящим из глубины природы человека, не служащим каким-либо внешним целям для искусства за исключением чар, которые оно (творчество) раскрывает. Эти констатации основаны на рассуждениях самого Шаламова, который в очерке «Поэт изнутри» писал: «Опыт этот копится подсознательно, вне воли поэта и появляется также вне воли поэта, даже вопреки воле иногда». Как видно из других эссе писателя, «диалог с подсознанием» играл у него важную роль не только в поэзии, но и при создании колымской прозы. Он, в частности, отмечал: «Внутренним же является попытка разгадать самого себя на бумаге, выворотить из мозга, осветить какие-то дальние его уголки. Ведь я отчетливо понимаю, что в силах воскресить в своей памяти все бесконечное множество виденных за все шестьдесят лет картин – где-то в мозгу хранятся бесконечные ленты с этими сведениями, и волевым усилием я могу заставить себя вспомнить все, что я видел в жизни, в любой день ее и час моих шестидесяти лет. […] Работа эта мучительна, но не невозможна. Тут все зависит от напряжения воли, от сосредоточения воли». Психологическим экспериментом над собой, попыткой «выговаривания» того, что хранится в подсознании, назвал процесс создания шаламовской «новой прозы» российский исследователь М. Золотоносов. Примечательно, что в процессе творческого самопознания у Шаламова неоднократно возникают поэтические образы шамана, кликуши, дервиша, - личностей, которые, говоря современным научным языком, могут вызывать у себя «измененное состояние сознания»: «Там дерево-дервиш в кликушеской пляске, / В круженьи под ветром, в шуршаньи листвы, / Устало от корчи, устало от тряски, / И радо упасть на просторы травы…». В другом стихотворении Шаламов непосредственно отождествляет поэта с шаманом: Зачем, зачем он пляшет чуть дыша/В светящемся кольце из сумасшедших лезвий / Зачем босой он пробует бежать / По раскаленному железу? / Когда свою испытывать судьбу, / Зажав в кулак набор дешевых погремушек / Он выйдет как шаман, как заклинатель бурь, / К толпе, от ужаса ревущей». Несмотря на некоторую путаницу этнографических деталей, очевидно, что писатель напрямую связывал «шаманский экстаз» с указанным Ф. Апановичем - «иррациональным» этапом творческого акта, в ходе которого «художник творец» обретает эстетический прообраз будущего произведения, чтобы на следующем этапе «художник-мастер» придал этому прообразу форму «словесного тела»: «Где чувства спекались в привычные формы, / Чтоб выйти на свет наугад, невпопад / Как тот самородок заброшенный горный, / Прошедший подземный клокочущий ад». На наш взгляд, в пользу того, что Шаламов сближал шаманизм с пророчеством, свидетельствует и то, что он, мифологизировав собственную генеалогию, наделил шаманскими свойствами своих предков – священников Шаламовых, которые якобы «еще недавно были зырянскими шаманами…, из шаманского рода, незаметно и естественно сменившего бубен на кадило».




Иван Васильевич Попов, "Шаман", 1926


Хотя, Шаламов не был этнографом, он, (в том числе и на основании личных впечатлений, полученных на Крайнем Севере), стоял на позиции, что шаман это не человек с больной психикой, а личность, способная регулировать и погружаться в бессознательные, возможно, архаичные пласты своей психики, извлекая оттуда художественные образы. «Трудность (творчества, М.Г.), указывал Шаламов, - заключается в том, чтобы найти, почувствовать какую-то чужую руку, которая водит твоим пером. Если это рука человека – моя работа подражание, эпигонство. Если же это рука камня, рыбы и облака – то я отдаюсь этой власти, возможно, безвольно». Заключая настоящее сообщение, мы хотели бы остановиться на двух фактах проявления «измененного состояния сознания», которые отмечены у Шаламова. Первое – т.н. состояние «сенсорного голода». В своих рассуждениях о личности поэта Шаламов дает следующую характеристику: «Поэт должен быть немножко глухим, чтобы лучше ловились звуковые повторы, …. Немножко слепым, ибо «собственное зрение», свой поэтический глаз — это уже вид дальтонизма,…. И обязательно — иностранцем в материале, немножко чужим тому, о чем он пишет». Образы слепого поэта Гомера и оглохшего композитора Бетховена присутствуют у Шаламова, который и сам переживал потерю слуха и зрения, страдая наследственным неврологическим заболеванием.  В то же время, наукой показано, что потеря слуха и зрения не всегда однозначно пагубна для творческого процесса. Эксперименты с добровольцами в условиях «сенсорной недостаточности, т.е., когда были сведены до минимума световые и звуковые раздражители, а также – осязательные способности» показали, что сенсорный голод приводит к активизации хранящихся в памяти образов и значительному усилению воображения вплоть до галлюцинаций у некоторых испытуемых. Думается, образы Гомера и Бетховена у Шаламова, равно как и факт, что подавляющее большинство его собственных произведений было написано в условиях прогрессирующей утраты им возможности видеть и слышать звуки, должны быть поняты с учетом психофизиологии «сенсорного голода». Второе, в небольшом рассказе «Припадок» Шаламов, описывая реальный факт автобиографии, показывает, что эмоциональный прообраз будущего сюжета «колымской прозы» может появиться даже в ходе приступа «болезни Меньера», диагноз которой ему был когда-то поставлен: «Голова болела и кружилась при малейшем движении, и нельзя было думать – можно было только вспоминать, и давние пугающие картины стали являться как кадры немого кино,…».  Рождение художественных образов в сознании, измененном болезнью, зафиксировано Шаламовым и в стихах: «Мигрени. Головокруженья / И лба и шеи напряженья. / И недоверчивого рта /Горизонтальная черта. / Из-за плеча на лист бумажный / Так неестественно отважно / Ложатся тени прошлых лет, / И им конца и счета нет». И, наконец, еще один аспект шаманского действия, которому Шаламов мог придавать значение, это способность шамана моделировать психику других людей и управлять сознанием своих соплеменников.  Шаламов писал: «Я ставил себе задачей создать документальное свидетельство времени, обладающее всей убедительностью эмоциональности…». И, «эмоциональность здесь как бы трансперсональна, это эмоции, возбуждаемые в самом читателе, а не заимствованные у персонажа», - так характеризовал колымскую прозу друг писателя литературовед Ю.А. Шрейдер.


Самиздат текстов Шаламова и КГБ

Корпус «Колымских рассказов» Варлама Шаламова был завершен автором к концу 60-х годов, когда «лагерная тема» вновь оказалась под неофициальным запретом, а ее распространение по каналам «самиздата» попадало в сферу внимания КГБ. Ползучая ресталинизация» конца 1960-х годов не замедлила реализоваться в виде рецидива политических процессов. Суд над А. Синявским и Ю. Даниэлем, чья «вина» состояла в том, что они шли значительно дальше официально разрешенной критики сталинской и постсталинской системы, всколыхнул общественное мнение. В.Т. Шаламов также не счел возможным остаться в стороне. В настоящем сообщении предполагается обсудить два шаламовских документа, один из которых реально, а другой предположительно, связаны с политическими процессами Синявского-Даниеля и Гинзбурга-Галанскова.  Это т.н. «Письмо старому другу», которое ходило в «самиздате» и, как анонимный текст, вошло в «Белую книгу» о «процессе Синявского — Даниэля», изданную на Западе. Второй документ – письмо Шаламова в Литературную газету от 15.02.1972 года.

Примечательно, что в отношении обоих документов, хотя и по разным причинам, возникли предположения о «недобровольности» их написания Шаламовым. Если по поводу письма в Литгазету главной версией было давление КГБ с целью выбить «покаяние», то в отношении «Письма старому другу» предполагалось, что оно было написано «под нажимом» тогдашних друзей Шаламова Л. Пинского и Н. Мандельштам, следивших за процессом Синявского-Даниэля.  На наш взгляд между двумя этими, очень разными документами, есть определенная причинно-следственная связь, о которой речь пойдет ниже.  «Письмо старому другу» по нашему мнению - аутентичный шаламовский документ, лишенный внутренних противоречий. Главные его мысли – отступление от сталинизма («XX и ХХII съезды партии были такими покаянными заявлениями, вынужденными, правда, но всё же покаянными») а также неполнота «десталинизации» («растление власти, которая, покаявшись, до сих пор не хочет сказать правду, хотя бы о деле Кирова») перекликаются с дневниковыми записями Шаламова, равно как и его убежденность в использовании на московских процессах 30-х годов психофармакологии для получения фантастических признаний подсудимых, что писатель излагает в рассказе «Букинист» от лица его главного персонажа. Глубоко шаламовскими являлись мысли, что дело Синявского и Даниэля — первый советский открытый процесс, политический, когда обвиняемые по 58-й статье не признавались в своей вине, ... требуя уважения к свободе творчества, к свободе совести. И то, что Синявский и Даниэль держались смело, твёрдо и в то же время очень осторожно, говоря каждую фразу очень обдуманно и не позволяя заманить себя в сети (как антисоветчиков М.Г.). А также, что «следствие по этому процессу вызвало не только протест глухой, но и явный — в виде небывалого с 1927 года события — демонстрации у памятника Пушкину 5 декабря 1965 года, в которой участвовали студенты и преподаватели университета». Воспоминания академика Вяч. Вс. Иванова свидетельствуют, что во время упомянутой демонстрации Шаламов находился неподалеку и наблюдал за ходом событий. А статья соавтора «Белой книги» А.И. Гинзбурга «Двадцать лет тому назад» сообщает, что Шаламов присутствовал на нелегальных московских собраниях, где обсуждался ход процесса Синявского-Даниеля и знал о составлении «Белой книги».

Открытое письмо в редакцию Литературной газеты, где Шаламов, называя себя «честным советским писателем», решительно протестует против публикации его Колымских рассказов в эмигрантских изданиях «Посев» и «Новый журнал», было написано на 6 лет позже, уже после событий «Пражской весны» и ввода войск в ЧССР. Его пафос, прежде всего, фраза, «проблематика Колымских рассказов» снята жизнью», был, пожалуй, противоположен «Письму старому другу». О письме в Литгазету уже написано много. Его аутентичность и добровольность подтверждены Шаламовым. Некоторые историки (и автор этих строк полностью с ними согласен), указывают на глубокий идейный антагонизм Шаламова по отношению и к белой эмиграции, и к быстро либерализирующемуся диссидентскому движению начала 70-х годов, которое становилось активным фигурантом «холодной войны». Неприятие этой позиции было одним из мотивов данного письма. Литературоведы трактуют негативное отношение Шаламова к зарубежным публикациям «Колымских рассказов» невозможностью контроля за реализацией авторской концепции. Все это так, но, примечательно, - пытаясь абсолютно отмежеваться от причастности к публикации Колымских рассказов в «Посеве», Шаламов ни словом не обмолвился об издании их переводов в виде 3 книг в Германии и Франции, которое было по сути дела синхронным с «посевовскими» публикациями. Это позволяет предполагать, что помимо литературно-философских и идейных причин появление письма в «Литгазету» имело и политические, и тактические основания.

Владимир Буковский, участник петиционной кампании в защиту А. Гинзбурга и Ю. Галанскова, в книге «Психиатрический ГУЛАГ» уделяет достаточно места как ходу процесса над ними, так и тому, как КГБ инкриминировал подсудимым связь с террористической белоэмигрантской организацией Народно-трудовой союз российских солидаристов» (НТС), рупором которой являлся «Посев». Буковский аргументированно показывает, что в послевоенные времена НТС подвергся инфильтрации КГБ на всех уровнях, был наводнен двойными агентами и провокаторами и играл немалую роль в компрометации диссидентского движения. Это согласуется с шаламовскими «мыслями вслух» о наводнении диссидентского движения – «прогрессивного человечества» (ПЧ), как он его называл, провокаторами и агентами КГБ. «Они затолкают меня в яму и будут писать петиции в ООН». «ПЧ состоит наполовину из дураков, наполовину из стукачей, но дураков нынче мало». С учетом этого у нас есть основания полагать, что Шаламов, получавший сведения о процессе А. Синявского и Ю. Даниэля, не менее тщательно следил за доступной информацией о суде над Гинзбургом и Галансковым и мог знать об инкриминируемых им связях с НТС и «Посевом», сведения о которых попали в печать. А.И. Гинзбург, еще до ареста упоминает о диалоге с Шаламовым относительно «Белой книги»: «Тут он остановил меня резким вопросом: «И сколько Вы думаете получить за это?» Я ответил: «Ну, по статье не больше 7-ми». На его лице промелькнула тень: «Ваше счастье, в наше время минимум 25 схлопотали бы». Элементарный здравый смысл и инстинкт самосохранения должны были подсказать Шаламову, что появление «Колымских рассказов» в «Посеве» может быть увязано с делом о «Белой книге», где находился и его авторский текст, и которая в силу обстоятельств была издана в том же издательстве «Посев». Это было бы достаточно для судебного преследования. Единственно правильным решением в такой ситуации было превентивно, жестко и публично отмежеваться от «Посева». Что и произошло в феврале 1972 года.

Возможно, дополнительным стимулом письма в Литгазету был еще драматический эпизод, описанный Шаламовым в рассказе «Вставная новелла». Суть его заключалась в том, что его старый магаданский товарищ Борис Лесняк в связи с распространением  самиздатных рукописей Шаламова был вызван в Магаданское КГБ, где была предпринята попытка его вербовки в виде поручения выяснить тем или иным путем денежные доходы Шаламова как писателя. На наш взгляд, Лесняк смог выйти из этой непростой ситуации наиболее приемлемым способом – он пришел к Шаламову и рассказал все детали своей беседы в «хитром доме», включая ее причины и данное ему поручение. Но сам этот эпизод, очевидно, лишь усилил у писателя реакцию отторжения по отношению к попыткам представить его «в роли подпольного антисоветчика, «внутреннего эмигранта».                                     

Марк Васильевич Головизнин, к.м.н. доцент МГМСУ им. А.И.Евдокимова, член Совета Ассоциации медицинских антропологов

This page was loaded Sep 16th 2019, 11:17 pm GMT.