laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Category:

Лариса Жаравина. Прекрасная дама семидесятой широты (окончание)

(начало здесь)

Но, пожалуй, более всего объединяет поэтов так называемый рыцарский комплекс. По отношению к Блоку он как бы сам собой разумеется: Рыцарь-Поэт, Рыцарь бедный, темный Рыцарь, светлый Рыцарь, вечный Рыцарь, «Рыцарь с темными цепями / На стальных руках» [4: II, с. 165] - подобные устойчивые определения доминируют в поэтической мифологии. Таким Блок и воспринимался современниками. «<...> Он был похож на рыцаря, который любит Недосяжимую, и сердце его истекает кровью от любви, которая не столько есть счастье, сколько тяжелое, бережно несомое бремя», - писал К.Д. Бальмонт [2, с. 137].
Конечно: «И невозможное возможно <...>» [4: III, с. 174]. Но даже если учесть, что бывают, согласно Пушкину, «странные сближения», то все равно встает вопрос: насколько корректно включать в аналогичный образно-семантический контекст поэзию «галерного раба» с семнадцатилетним колымскими стажем?
Тем не менее, нравственно-поведенческий облик писателя напрямую соотносился с рыцарским кодексом чести, мужества и благородства. «Беспредельно самоотверженный, беспредельно преданный рыцарь. Настоящий мужчина», - вспоминала И.П. Сиротинская, цитируя строки, хотя и посвященные «лесной красавице» - сосне, но звучащие в духе провансальских труверов: «Теперь ношу ее цвета / В раскраске шарфа и щита... » [16, с. 7]. Достаточно много и других свидетельств, позволяющих высветить в шаламовском психотипе духовно-аристократическую константу, которая накладывается на наши представления об утонченной средневековой куртуазности. Например, Л.Н. Васильева вспоминает: «В Варламе Шаламове бывшего лагерника я, конечно, не увидела <...> Усмотрела другое: Шаламов - человек “из бывших”. При скромном облике и блеклой одежде Варлама Тихоновича, в нем было нечто отлично видное и слышное в речи. Как будто чей-то сынок из царского времени <.> порода ощущалась в Шаламове неизменно, где бы он ни находился» [7, с. 284].
Впрочем, ссылки на рыцарство достаточно часто встречаются в шаламовских текстах, хотя звучит в разных тональностях. «Рыцарь, умница, необъятных познаний человек» - сказано о «гусаре», потомке декабриста, лагерном хирурге С.М. Лунине [17: I, с. 291]. Рыцарская «перчатка», то есть кожный покров руки пеллагрика, была брошена самим автором «в лицо колымского льда», хотя тут же поэт с горькой иронией называет себя «рыцарем трех “Д” - деменции, дизентерии и дистрофии» [17: II, с. 283, 309]. Переведенные Шаламовым с идиша стихи Х. Мальтинского «Мое тело загорело злому северу назло <...>» в полном смысле автобиографичны: «Эх, копье теперь бы в руки! Не хватает мне копья. / А с копьем, конечно, буду настоящий рыцарь я» [14, с. 190]. Можно сказать, что в ауре Рыцаря-Монаха предстает у Шаламова Осип Мандельштам. Так Блок называл Владимира Соловьева, который боролся с «безумием и изменчивостью жизни» и как философ-аскет, и как рыцарь с мечом и щитом [4: VIII, с. 140]. Под впечатлением мемуаров вдовы поэта аналогичные качества выделял Шаламов в Мандельштаме, который сопротивлялся быту ссыльного «с помощью книжного щита, щита, а не меча» [17: VI, с. 378]. Но щит культуры брал функции меча в защите от бытового хаоса как модификации мирового зла. «Классик мелодекламаций, / Мастер тонкого письма, / Бледным рыцарем скитался», - такова характеристика глубоко почитаемого А.А. Голенищева-Кутузова [17: VII, с. 188]. Символично также, что сборнику «Дорога и судьба» (1967) Шаламов хотел дать эпиграф из «Тристана и Изольды»: «Разве дело в звуках моего голоса? Звук моего сердца - вот что ты должна была услышать» [17: V, с. 299].
Подобные факты не случайны. С детских лет воображение поэта «пленил» образ Роланда, и «трагически гордому» рассказу «о рыцарской смерти в горах» позднее посвящено стихотворение «Ронсеваль»: «И звуки Роландова рога / В недетской, ночной тишине / Сквозь лес показали дорогу / И Карлу, и, может быть, мне» [17: III, с. 37]. Активно обыгрывается в стихах и предметно-вещная атрибутика рыцарства: помимо щита и меча, это кольчуга, герб, эмблема, латы, шлем, забрало и пр.; воспета архитектура рыцарского замка с тайными ходами, башнями и балконами (стихотворения «Букет», «Фортинбрас», «Утро», «Бумага», «Мак» «Ястреб» и др.).
Все это так. Но что заставляло автора, предпринявшего «художественное исследование страшной темы», в которую входили ранее не описанная «легкость будущего мертвеца»; «горящие голодным блеском» глаза трупа; память, ноющая, «как отмороженная рука», и пр., обратиться к столь неординарной теме? В какой-то мере ответ дает «Рыцарская баллада»: «Изрыт копытами песок, / Звенит забрал оправа, / И слабых защищает Бог / По рыцарскому праву. // А на балконе ты стоишь, / Девчонка в платье белом. / Лениво в сторону глядишь, / Как будто нет и дела /До свежей крови на песке <...»> [17: III, с. 38-39].
Но в стихотворении, наряду с традиционным, звучит мотив, ломающий средневековый стереотип. Во-первых, рыцарский турнир - это состязание равных по социальному статусу соперников. Шаламовым же описан поединок «вчерашнего илота», то есть бывшего раба с рыцарем-аристократом. Однако существеннее другое: сама «девчонка в белом платье» - не только цель, но и соучастница кровавого боя. Ее «нахмуренные брови», синева закушенных до крови «безмолвных губ», «бледность» и «горящих глаз вниманье» вливают жизненную силу в возлюбленного, и тот, вопреки всему, становится победителем. Герой видит перед собой не бесстрастную Госпожу, но «лицо жены солдата». «Я бился для тебя одной, / И по старинной моде / Я назову тебя женой / При всем честном народе» [17: III, с. 40].
У Блока же Вечно-Женственное начало при всем богатстве ассоциаций - философско-мифологических, литературных, религиозных и пр. какой-либо воинственности лишено. В частности, обращение «Ты, моя тихоокая лань <. >» [4: I, с. 177] бессмысленно в «рыцарском» контексте Шаламова. Его лирическому герою жизненно необходима Дама сердца именно «с лицом жены солдата».
И вот почему. Конечно, по-рыцарски верно служила поэту природа, давая одно из самых надежных пристанищ: «И цветов разукрашенный щит / Мне надежней любых защит» [17: III, с. 432]. Как признавался писатель, его «любимым деревом» был клен. «Не есенинская береза, а именно клен, человеческой пятерней - ладонью» [17: V, с. 336]. Это сопоставление неоднократно обыграно и поэтически, и прозаически. В частности, «поведение» клена отождествляется с галантностью рыцаря, преклоняющегося перед Прекрасной Дамой: «Облокотившись на балкон, / Как будто на свиданье, / Протягивает лапы клен / К любимому созданью. // И ты стоишь, сама лучась / В резной его оправе <...>» [17: III, с. 98]. Более того, «вызов времени» - рыцарская «перчатка», о которой говорилось выше, несла не только «ген жертвы», но и «ген сопротивления». Конечно же, она сохранила и свою похожесть на кленовый лист, отвергавший «мучительную милость». «В той перчатке можно было писать историю» [17: II, с. 283-285; VII, с. 148].
В рассказе «Боль» писатель корректирует «банальную фразу» о повторении истории - «первый раз как трагедия, второй раз как фарс»: «Нет. Есть еще третье отражение тех же событий, того же сюжета, отражение в вогнутом зеркале подземного мира. Сюжет невообразим и все же реален, существует взаправду, живет рядом с нами» [17: II, с. 166]. Шаламова не нужно было убеждать в справедливости тезиса А. Блока о «крушении гуманизма»: «Человек - животное; человек - растение, цветок; в нем сквозят черты чрезвычайной жестокости, как будто не человеческой, а животной; черты первобытной нежности - тоже как будто не человеческой, а растительной». Но если поэт в 1919 году еще надеялся, что «мелькание бесконечных личин» носит временный характер и «знаменует собою изменение породы», причем не в худшую сторону по сравнению с XIX веком [5 : VI, с. 114], то Шаламов воочию ежечасно убеждался в пагубных следствиях исторических и нравственно-психологических изменений, их переходе в идеологию человеконенавистничества. К сожалению, подобной участи не избежал и феномен рыцарства, вписавшись в общую концепцию зачеловечности, причем в изощренно отврати-тельной Из «Колымских рассказов» читатель узнает, что рука-«перчатка», о которой шла речь, легко могла поместиться в портфель или полевую сумку конвоира, ибо хорошо известно, что у пойманных беглецов отрубали ладони, чтобы не возиться с трупом. Не менее прискорбен и тот факт, что устав и кодекс «преступного мира» отчасти уходил корнями в художественную литературу. Так, описывая процедуру принятия новичка «в воровской закон», автор замечает: «Новый обряд ничуть не уступал известному посвящению в рыцари. Не исключено, что романы Вальтера Скотта подсказали эту торжественную и мрачную процедуру» [17: II, с. 66]. Но еще в большей степени оскорбляла эксплуатация уголовной средой рыцарского бескорыстия наивных интеллигентов. Герой вышеупомянутого рассказа «Боль», всосавший «русскую культуру с молоком матери», из благородно просветительских побуждений взялся услаждать слух уголовников пересказом «кровавых легенд итальянского средневековья» [17: II, с. 167-168]. Финал подобной «просветительской» деятельности был в высшей степени трагичен. Символично, что в гулаговском «архитектурном ансамбле» функционально трансформировался даже балкон, превратившись из места сердечных воздыханий в место «особого назначения»: здесь располагались приходившие в кинотеатр «привилегированные» геологи, огороженные от остальных заключенных «тюремными решетками» [17: I, с. 236] и т. п.
Тем не менее, тема рыцарства у Шаламова не исчезла; напротив, активизировалась именно в аспекте нашей темы. Если у Блока образ средневекового рыцаря в зрелой лирике сливается с образом древнерусского воина («На поле Куликовом»), то рыцарями «без страха и упрека» у Шаламова выступают женщины - героини предреволюционных и революционных лет. Правда, образы их воспроизводились не столько в стихах, сколько в повествовательных жанрах. Но и здесь прослеживается связь с Блоком.
Личностью с революционно-рыцарской установкой была, несомненно, Лариса Рейснер. Ее имя звучало для Шаламова «особенно», ибо, как он писал Б.Л. Пастернаку в 1953 г., в эту женщину он был «романтически» влюблен, «издали, видев два раза в жизни на улице». «И видел, как ее в гробу выносили из Дома Печати. На похороны Ларисы Михайловны Рейснер я не имел сил идти. Но обаяние ее и теперь со мной <...> » [17: VI, с. 37]. Более того, стихотворение Пастернака «Памяти Рейснер», написанное сразу по следам похорон, всегда хранилось в сознании Шаламова, пройдя с ним все колымские испытания. Нет необходимости повторять общеизвестное: гордая красавица, легендарный комиссар Гражданской войны, писательница, погибшая в расцвете жизненных сил. Кстати, ходила легенда о крестоносцах в роду Рейснеров именно по женской линии, хотя первые литературные опыты подписывались мужским именем: Лео Ринус, В. Левин и др.
Впрочем, с Л.М. Рейснер был хорошо знаком и Блок. Одно время он даже «встречался и катался с ней верхом, но, ценя ее красоту и ум, относился к ней с несколько опасливым интересом. В ней чувствовалось что- то неверное, ускользающее, - вспоминает Н.А. Павлович [15, с. 470].
Зато безупречным и беззаветным паладином Ларисы Рейснер был Николай Гумилев, и в этом случае Шаламов, пожалуй, ближе к рыцарству Гумилева, чем Блока. В «Самофракийской победе» поэт сначала воспел победный образ Ники «с простертыми вперед руками» и лишь затем нежность «безумно-светлого взгляда» [11, с. 290]. «Нежный друг мой, беспощадный враг <...>» - это тоже сказано о ней, «рассыпающей звезды» [11, с. 294; см.: 19, с. 221-228].
Прекрасным (в полном смысле слова) олицетворением живой связи с революционным прошлым России стала Мария Добролюбова, чье «светлое, страстное русское имя» автогерой Шаламова услышал в Бутырской тюрьме. В традициях русской сказки - «Жила-была красавица» - начинается описание ее трагической судьбы в рассказе «Лучшая похвала». Бытует мнение, что именно она явилась вдохновительницей блоковского стихотворения «Девушка пела в церковном хоре <...>», как и четверостишия «Деве-Революции»: «О, Дева, иду за тобой - / И страшно ль идти за тобой / Влюбленному в душу свою, / Влюбленному в тело свое?» [5: II, с. 324]. Кстати, с буквального воспроизведения записи в блоковском дневнике 1911 г. начинается шаламовское повествование: «<...> главари революции слушали ее беспрекословно, будь она иначе и не погибни, - ход русской революции мог бы быть иной». «Будь она иначе»! - уже от себя добавляет Шаламов [17: I, с. 279; ср. 5: VII, с. 115].
Человеком «девятого вала», чья судьба - «это бессмертие и символ», была для Шаламова Наталья Климова, участница покушения на П.А. Столыпина, которой посвящена повесть «Золотая медаль». И хотя Шаламов подчеркивает, что любимым поэтом Климовой был Н. Клюев, он не отрицает, что и блоковский «мотив нищей, ветровой России тоже был очень силен» в героине, «особенно в сиротливые, заграничные ее годы» [17: II, с. 213, 222, 225].
Есть и еще одно весьма существенное схождение в подходе к женскому образу у Блока и Шаламова, исходящее из обоюдного интереса к русскому расколу. В частности, для Шаламова была важна не только «мужская» ипостась старообрядческого бунтарства (протопоп Аввакум), но и женская параллель: боярыня Морозова. «Первая из русских героинь» - сказано в посвященном ей колымском стихотворении: «Так вот и рождаются святые, /Ненавидя жарче, чем любя <...>» [17: III, с. 79].
Блок свое увлечение расколом декларировал вполне определенно: «Хочу заниматься русским расколом» [5: VIII, с. 208]. И действительно, раскольническое начало (чаще всего в трансформированном виде) присутствует как важнейшая компонента его женских образов. Впрочем, для Блока, как и для Шаламова, раскольничество было не столько альтернативой церковной политики, сколько формой выражения извечного бунтарства и мятежности русского духа. «Она принесла нам часть народной души», - говорит о раскольнице Фаине, героине драматической поэмы «Песня Судьбы», один из персонажей [4: VI (кн. 1), с. 131].
Блока называли пророком, провидцем, «христианнейшим поэтом XX века» [1, с. 189] и напротив: говорили о его «безверии» [1, с. 32], «идолотворчестве» [1, с. 116], считали побежденным, но не победителем [1, с. 517] и т. п. Но сам он в 1916 г. заявлял: «Лучшими остаются стихи о Прекрасной Даме. Время не должно тронуть их, как бы я ни был слаб как художник» [6, с. 309]. Шаламов же, вопреки Пушкину, не только утверждал: «“Кровь - любовь” можно рифмовать еще много лет» [17: V, с. 38], но и писал любовные строки на пропитанной кровью бумаге: «И буквы не выцвели - человеческая кровь хороший фиксаж» [17: II, 342]. «Незащищенность бытия, / Где горя слишком много, / И кажется душа твоя Поверхностью ожога <...> // И тяжело мне даже стих / Бросать, почти не целясь, / В тех детских хитростей твоих / Доверчивую прелесть» [17: III, с. 254-255].
В аспекте темы невозможно обойти знаменитую «Камею», которой Шаламов чрезвычайно гордился, считал своей визитной карточкой и не без гордости замечал, что она особенно нравилась Б.Л. Пастернаку. В авторских комментариях читаем, что стихотворение написано близ Оймякона, в шестидесятиградусный мороз, при полном одиночестве и отсутствии писем с материка. На другом берегу горной «речонки» возвышалась скала, и все вместе создавало «благоприятные условия для появления “Камеи”» [17: III, с. 447]. Вот текст: «На склоне гор, на склоне лет / Я выбил в камне твой портрет. / Кирка и обух топора / Надежней хрупкого пера. // В страну морозов и мужчин / И преждевременных морщин / Я вызвал женские черты / Со всем отчаяньем тщеты. // В скалу с твоею головой /Я вправил в перстень снеговой, / И, чтоб не мучила тоска, / Я спрятал перстень в облака» [17: III, с. 44]. Рельеф женского лица, отпечатавшийся в памяти, благодаря труду и искусству поэта «камнереза», - символ верности, отданной на хранение небесных силам: «Я спрятал перстень в облака».
Но, как известно, перстень (с камеей или без нее) тоже входил в обязательную атрибутику рыцарства. Другое дело, что в роли дарителя чаще выступала Дама сердца, как у Блока: «Она дарит мне перстень вьюги / За то, что плащ мой полон звезд. / За то, что я в стальной кольчуге, / И на кольчуге - строгий крест» [4: II, с. 182]. Отметим параллелизм: У Блока - «перстень вьюги», у Шаламова - «перстень снеговой».
В «стальную кольчугу» была облечена и душа Шаламова. Конечно, крест на груди не всегда был виден: его, как и перстень, легко «спрятать в облака». Однако контекст стихотворения можно расширить за счет блоковской драмы «Незнакомка», в которой упоминается «весьма ценная миниатюра» - камея. Некто - «Человек в пальто», извлекая ее с целью продажи, говорит: «Вот-с, не угодно ли: с одной стороны - изображение эмблемы, а с другой - приятная дама в тюнике на земном шаре сидит и над этим шаром держит скипетр: подчиняйтесь, мол, повинуйтесь - и больше ничего!». Оказавшийся поблизости поэт вносит существенную поправку: «Вечная сказка. Это - Она - Мироправительница. Она держит жезл и повелевает миром. Все мы очарованы Ею <.> Вот Она кружит свой процветающий жезл. Вот Она кружит меня... И я кружусь с Нею... Под голубым... под вечерним снегом...» [4: VI (кн. 1), с. 69-70].
По мнению одного из исследователей, на камее, описанной Блоком, аллегорически воспроизведена Фортуна, изображение которой восходит к средневековой иконографической символике и, в частности, к Данте [3, с. 165-166]. Комментаторы пьесы уточняют: эмблема Фортуны не предполагает скипетра, или «процветающего жезла». «Этот элемент характерен для иконографии Софии Премудрости <...>» [4: VI (кн. 1), с. 510]. Но одно не противоречит другому: Душа мира - и как Божественная устроительница, и как правительница Вселенной соотносится с одной из ипостасей Прекрасной Дамы: «О, исторгни ржавую душу! / Со святыми меня упокой, / Ты, Держащая море и сушу / Неподвижно тонкой Рукой!» [17: II, с. 7].
Шаламов, познавший в полной мере коварство «парки-судьбы» [17: III, с. 242], вряд ли мог наделить женщину подобным всесилием. Правда, в стихотворении «Возвращение» мы находим похожие строки: «Какою необъятной властью / Ты в этот день об-лечена, / Поборница простого счастья, / Как мать, как женщина, жена <...>» [17: III, с. 67]. Однако речь идет именно о житейском счастье, доступном женщине, но не жене «врага народа» и не жертве истории.
В 1905 г. Блок включает в сборник со «знаковым» названием «Нечаянная Радость» стихотворение «Перстень-Страданье». Оно начинается констатацией состояния лирического героя: «Шел я по улице, горем убитый» и заканчивается признанием девушки, на долю которой выпали жизненные испытания: «Что я сумела, когда полюбила? / Бросила мать и ушла от отца ... / Вот я с тобою, мой милый, мой милый ... / Перстень-Страданье нам свяжет сердца. // Что я могу? Своей алой кровью / Нежность мою для тебя украшать ... / Верностью женской, вечной любовью / Перстень-Страданье тебе сковать» [4: II, с. 119]. По поводу подобных строк (особенно стихотворения «Девушка пела.») да и самого сборника в целом один из современников писал, что «картины людского горя, самые слезы человечества в поэзии Блока предстоят новыми яркими пятнами общей картины, усиливающими ее пеструю красоту. И кажется, будто не столько страдает он об этом человеческом горе, сколько наслаждается мучительно красотой этого горя <...> Кажется, будто он благословляет эти слезы и горе <...>» [1, с. 135].
Разумеется, данное утверждение требует корректировки, ибо необходима более высокая планка рассуждений: говорить не о каком-либо «наслаждении» горестями мира сего или об элементарном сострадании униженным и оскорбленным, но об эстетическом преображении действительности, о возведении «в перл создания» картин «презренной жизни». Приводя эти знаменитые гоголевские строки, вошедшие в качестве фразеологизма в современные словари, нередко упускают предшествующие: для этого «много нужно взять из глубины душевной» [10: V, с. 190]. Поистине - художественное совершенство, будучи репрезентацией Красоты как божественного атрибута Нечаянной Радости, духовно возвышает личность творца. Для Блока, назвавшего три тома своей лирики «трилогией вочеловечения» [5: VIII, с. 344], этот процесс запрограммирован авторской установкой: «Все сущее - увековечить, / Безличное - вочеловечить» [4: III, с. 57]. И, разумеется, несмотря на то, что Шаламову приходилось сталкиваться с феноменом расчеловечения, позитивно-креативный опыт был проявлен у него достаточно определенно. Утверждая, что сложные эмоции: «тревога, смятение, взволнованность, ведущие или к радости, или к горю (ведь есть же красота горя - выделено мной. - Л.Ж.), неотделимы от «художественного ощущения мира» [17: VI, с. 191], писатель ссылался, в частности, на «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля. Более того, он непосредственно связывал акт созерцания великого произведения искусства с категорией внутреннего очищения, то есть катарсиса. В стихах об этом сказано однозначно: «И пред лицом моей Мадонны / Я плачу, вовсе не стыдясь, / Я прячу голову в ладони, / Чего не делал отродясь. // Я у себя прошу прощенья / За то, что понял только тут, / Что эти слезы - очищенье, / Их также «катарсис» зовут» [17: III, с. 298]. Впрочем, и Блок, не задумываясь «о катарсисе как особой теоретической проблеме», в своих суждениях не мог ее избежать. Д.Е. Максимов отмечает некоторые факты: к этому понятию поэт обращался при оценке поэзии Андрея Белого («есть ли <...> это полное очищение»), «улавливал» катарсические следы в поэзии Брюсова, утверждал, что современного художника «голос долга» ведет «к трагическому очищению» и т. п. [13: с. 262].
Казалось бы: «Кольцо существованья тесно <...>» [4: III, с. 50], что, как известно, наводило Блока на мысль о «вечном возвращении». Но ведь был и другой опыт: «Есть минуты, когда не тревожит / Роковая нас жизни гроза. / Кто-то на плечи руки положит, / Кто-то ясно заглянет в глаза ... / И мгновенно житейское канет <...>» [4: III, с. 134]. Можно утверждать, что аналогичными настроениями жил и Шаламов. С одной стороны, «<...> любой расстрел тридцать седьмого года может быть повторен» [17: V, с. 351], и отсюда стихи: «Ия опять в средневековье / Заоблачных, как церкви, гор, / Чистейшей рыцарскою кровью / Еще не сытых до сих пор» [17: III, с. 210]. С другой - поэтическое творчество уподобляется строительству воздушного замка «над житейскою судьбой» [17: III, с. 143]. «Религия поэзии» как единственно поддерживающая и очищающая сила и сформировала у бывшего «галерного раба» «элитарный, как бы рыцарский кодекс писания стихов» [17: VI, с. 589].
И не только стихов. Так, без лишних де-талей, очень лаконично рассказано о судьбе прошедшей Освенцим и оказавшейся в туберкулезном отделении колымской больницы лагерницы: «Стефа была санитаркой и стирала, и горы грязного бязевого белья и едкий запах мыла, щелока, людского пота и вонючего теплого пара окутывали ее “рабочее место”.» [17: II, с. 409].
Конечно, теплый пар окутывал и женщину, и от нее самой шло тепло, а главное - редкое имя рождало необыкновенно светлые и нежные ассоциации. Можно только гадать, почему «высокие уроки» этой любви, связанные с прекрасным женским образом, не нашли законченного ни прозаического, ни поэтического воплощения. Но, как ни парадоксально, а на самом деле вполне закономерно, их «закончил» Александр Блок: «Я люблю ваше тонкое имя, / Ваши руки и плечи / И черный платок» [4: II, 130]. Эти строки Шаламов цитировал как образец «тончайшей лирической поэзии» [17: V, с. 57].
Утверждаем со всей определенностью: блоковский образ Прекрасной Дамы в колымском тексте присутствует; она оставила незабвенный след в снежной пустыне семидесятой широты.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Александр Блок: pro et contra / сост., вступ. ст., примеч. Н. Ю. Грякалова. - СПб. : РХГИ, 2004. - 736 с.
2. Александр Блок в воспоминаниях современников: в 2 т. / вступ. ст., сост., подгот. текста и коммент. В. Н. Орлов. - М. : Худож. лит-ра., 1980. - Т. 1. - 552 с.
3. Безродный, М. В. Образ камеи у Блока (Из комментария к драме «Незнакомка») / М. В. Безродный // Александр Блок. Исследования и материалы. -Л. : Наука, 1987. - С. 165-166.
4. Блок, А. А. Полное собрание сочинений и писем: в 20 т. / А. А. Блок. - М. : Наука, 1997 - 2004. Издание продолжается. В скобках указывается том и страница. - Т. I. - 640 с.; Т. II. - 896 с. ; Т. III. - 991с.; Т. IV. - 624 с.; Т. VI (кн. 1). - 599 с.; Т. VIII. - 590 с.
5. Блок, А. А. Собрание сочинений / А. А. Блок. - М. : ГИХЛ, 1962-1963 - Т. II. - 467 с.; Т. VI. - с.; Т. VII. - 544 с.; Т. VIII. - 772 с.
6. Блок, А. А. Записные книжки. 1901-1920 / А. А. Блок // сост., подгот. текста, предисл. и примеч. В. Н. Орлов. - М. : Худож. лит-ра., 1965. - 663 с.
7. Васильева, Л. Н. Душа Вологды: книга воспоминаний, пониманий, познаний, ожиданий / Л. Н. Васильева. - Вологда : Книжное наследие, 2010. - 550 с.
8. Воспоминания о серебряном веке / Сост., авт. предисл. и коммент. В. П. Крейд. - М. : Республика, 1993. - 559 с.
9. Гинзбург, Л. Я. Литература в поисках реальности: статьи, эссе, заметки / Л. Я. Гинзбург. - Л. : Сов. пис., 1987. - 400 с.
10. Гоголь, Н. В. Собрание художественных произведений : в 5 т. / Н. В. Гоголь. - М. : Изд-во АН СССР, 1952. - Т. V - 568 с.
11. Гумилев, Н. С. Стихотворения и поэмы / Н. С. Гумилев. - М. : Современник, 1989. - 461 с.
12. Ибсен, Г. Собрание сочинений: в 4 т. / Г. Ибсен. - М. : Искусство, 1958. - Т. IV. - 823 с.
13. Максимов, Д. Е. Русские поэты начала века: Очерки / Д. Е. Максимов. - Л. : Сов. пис., 1986.- 410 с.
14. Мальтинский, Х. Бьется сердце родника: Стихи: пер. с евр. / Х. Мальтинский. - М. : Советский писатель., 1969. - 208 с.
15. Павлович, Н. А. Воспоминания об Александре Блоке / Н. А. Павлович // Блоковский сборник. Труды научной конференции, посвященной изучению жизни и творчества А. А. Блока. Май 1962 г. - Тарту : Изд-во ТГУ, 1964. - С. 446-506.
16. Сиротинская, И.П. Мой друг Варлам Шаламов / И. П. Сиротинская. - М. : ООО ПКФ «Алана», 2005. - 200 с.
17. Шаламов, В. Т. Собрание сочинений: в 6 т. / сост., подгот. текста и примеч. И. П Сиротинская. - М. : ТЕРРА-Книжный клуб, 2004-2005. - Т. I. - 672 с.; Т. II. - 512 с.; Т. III. - 512 с.; Т. IV. - 640 с.; Т. V. - 384 с.; Т. VI. - 608 с.; Т. VII, дополнительный / сост. В. В. Есипов, С. М. Соловьев. - М. : Книжный Клуб КниговеК, 2013. - 528 с.
18. Шаламов, В. Т. Из первых колымских тетрадей (неизвестные стихи) / В. Т. Шаламов. / публ., вступ. ст. и примеч. В. В. Есипова // Знамя. - 2014. - № 11. - С. 183-198.
19. Щелогурова, Г. Н. Реликты рыцарского идеала в русской поэзии кризисной эпохи. А. Блок и Н. Гумилев / Г. Н. Щелогурова // Вопросы литературы - 2011 . - № 6. - С. 205-228.

Tags: "Колымские тетради", Варлам Шаламов, Колыма, Лариса Жаравина, биография, литературоведение, русская поэзия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments