laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Category:

Жорж Нива. "Человек и ГУЛАГ", 1986

Глава из большой статьи французского слависта Жоржа Нива, напечатанной в журнале "СССР : внутренние противоречия", №16, Chalidze Publications, Бенсон, 1986. В первой половине статьи Нива делает обозрение проблематики, поставленной перед Западом и Россией тоталитарными режимами, нацистскими и советскими включая послесталинские концентрационными лагерями и литературой изведавших эти лагеря западных и русских писателей. Ниже глава, посвященная преимущественно Солженицыну и Шаламову. Интересна следующая деталь: "Многие прошедшие через лагеря, - пишет Нива, - не любят Шаламова, обвиняют его в патологическом преувеличении, подозревая в спекуляции на ужасах при каждом удобном случае". В этом есть своя правда, но без учета эстетики Шаламова и вообще без учета того, что "Колымские рассказы" - не документальная проза, а художественная, "история моей души", по выражению автора. Очень жаль, что все эти вопросы не были поставлены перед Шаламовым критикой и читателями, как было бы в любой нормальной стране, и приходится довольствоваться противоречивыми авторскими манифестами, обращенными к великому Ничто будущего.
Электронная версия - в библиотеке Вторая литература.

__________


Лицом к лицу с ГУЛАГом

В русской диссидентской литературе, как уже было сказано выше, существует огромное количество замечательных книг о людях до и после лагеря. В самом деле, их больше и они разнообразнее, чем все, что было написано о нацистских лагерях. Это объясняется несколькими причинами. Во-первых, советские лагеря по-прежнему существуют и служат постоянным напоминанием; через них проходит огромное количество людей самых разных общественных слоев. Во- вторых, во время ”оттепели” режим был ослаблен, и миллионы выживших оказались чудом освобождены. Это послабление позволило некоторым из них обнародовать свой жизненный опыт. Наконец, Хрущев толкнул страну в новую эру признанием, что лагеря нанесли неизмеримый вред. Совокупность всех эти причин была привита к традиции классической русской литературы, в которой этика является главным. Писатели ГУЛАГа четко разделяются на два поколения. Пережившие сталинские лагеря: Александр Солженицын (сидевший с 1945 по 1955 год), Евгения Гинзбург (с 1937 по 1955 год), Юрий Домбровский (в целом более 20 лет) — все они были отмечены сталинской эпохой. С другой стороны, Андрей Синявский, Владимир Буковский, Эдуард Кузнецов и Валерий Марченко попали в лагерь уже после ”оттепели”, и хотя жизнь в лагере стала менее тяжелой, система заключения была зачастую более разработана. Они оказались в тюрьме, уже зная о действительных или мнимых хождениях по мукам старшего поколения. Синявский в ”Фантастических повестях” в деталях описал свой предстоящий арест. Это — второе поколение зэков, для которых ГУЛАГ стал частью культуры, экзистенциальным опытом, задолго до того как он стал для них каждодневной реальностью.
Мне кажется, что первые авторы скорее поднимают свой” вопль из бездны”, протестуя против напрасных жертв, в то время как вторых занимает защита и реконструкция личности. Для одних главное — это жизнь и выживание в лагере. Другие же давно знакомы с жизнью в тюрьме; фактически, их тюремный опыт перевешивает лагерный, а зачастую их книги несут следы воображаемого мира тюрьмы, на что указывает Бромберт. Владимир Буковский, например, вынужденный бороться против ”элемента изоляции”, мысленно построил огромный замок с винтовыми лестницами, башнями и переходами. В удивительной книге Буковского с названием из Экклезиаста он часто размышляет о ”непоследовательности” человека в экстремальных ситуациях. Эта книга к тому же важный учебник тюремного быта, что делает ее похожей на классическую тюремную литературу.20
Для полного исторического обзора литературы о ГУЛАГе здесь не хватило бы места. Задача осложняется необходимостью включать важные материалы, которые описывают не сам ГУЛАГ, а его влияние на общество. Это — ”Реквием” Анны Ахматовой21, ”Софья Петровна” Лидии Чуковской поразительные диалоги Ахматовой и Чуковской в ”Записках об Анне Ахматовой”, ”Воспоминания” Надежды Мандельштам. Здесь будет не лишне подчеркнуть, что эти рассказы о страхе и об его преодолении написаны женщинами.
Главное удобрение тоталитаризма — страх, а его владения — ”большая зона” — все то, что еще не стало ГУЛАГом. Что же касается самого ГУЛАГа, то человек в нем или окончательно ломается, или же овладевает умением преодолевать страх. Женщины, видевшие уводимых мужей, сыновей и братьев, перенесли ужас таких чудовищно огромных размеров, как никто, ”Мне один человек в 38-м сказал, — вспоминала Анна Андреевна Ахматова, — Вы бесстрашная. Вы ничего не боитесь”. Я ему: ”Что Вы! Я только и делаю, что боюсь”. Правда, разве можно было не бояться? Тебя возьмут и прежде, чем убить, заставят предавать других”.22 Ахматова добавляет: ”Да. Страх. В крови остается страх. Чаадаев испугался повторения. Осип после первой ссылки воспел Сталина. Потом он сам мне говорил: ”это была болезнь”. Сохранились допросы Жанны д’Арк. На третьем допросе ей показали в окно приготовленный заранее костер. И она отреклась. На четвертом снова стала утверждать свое. Ее спросили: ”почему же вы вчера были согласны?” ”Я испугалась огня”.
Боязнь перестать быть собой и боязнь быть испуганным — на этом все стоит. Когда, наконец, приходит арест, он воспринимается как облегчение. После ареста гражданин тоталитарного государства попадает на долгое время в тюрьму и становится членом нации зэков. ”Архипелаг ГУЛАГ״ Солженицына является попыткой охватить всю картину жизни этой нации. Цель внутреннего механизма ГУЛАГа — превратить личность в послушную вещь, кусок мяса (символично, что тюремный фургон на последней странице ”Круга первого” несет на себе надпись на всех языках: Мясо, Fleisch, Meat, Viand).
Солженицын рисует грандиозную картину рождения, роста, юридического и географического развития ГУЛАГа.23 Его метод подобен методу археолога, восстанавливающего по деталям скрытую неизведанную цивилизацию. Образ архипелага пронизывает всю книгу от розовоперстой Эос, вставшей из мрака, до бесконечных колонн заключенных, торговой и транспортной сети, портов прибытия и отправления и прочих примет этой новой рабовладельческой цивилизации.
”Архипелаг ГУЛАГ” уникален тем, что он, подобно эпосу, сочетает ярость насмешки и бес-конечный объем информации. Эта информация классифицирована по темам, в то же время она очень личная: фрагменты воспоминаний, обрывки разговоров, признания в бессилии, диалог с героем — маленьким человеком Иваном Денисовичем (в некотором роде Вергилием Солженицына) . Силу, яркость и ярость автора поддерживает бесконечный хор, голоса 227 свидетелей, участвовавших в создании ”Архипелага”, и голоса замученных, погибших в лагере, перед которыми автор испытывает чувство ответственности. На протяжении всей огромной работы прорисовывается каждая деталь: ведь планета ГУЛАГ настолько пустынна и бесплодна, что любая подробность становится неимоверно важной. После встречи с Солженицыным Ахматова сказала: ”Све-то-но-сец!.. Мы и забыли, что такие люди бывают. Глаза, как драгоценные каменья. Строгий, слышит, что говорит.” ...”Слышит, что говорит” — это высокая похвала в ее устах”.
Взвешивание каждого слова, эта новая бережливость в письме и рассказе неотделима от солженицынского подхода к истории. Каждое слово выбрано осторожно и продуманно, и все, кто пережил лагерь и прошел через молчание, не могут не оценить этого.
Четвертая часть ”Архипелага” — ”Душа и колючая проволока” — это его сердцевина.
”Конечно, по сравнению с тюрьмой, наш лагерь ядовит и вреден. Конечно, не о душах наших думали, когда вспучивали Архипелаг. Но все-таки: неужели в лагере безнадежно устоять?
И больше того: неужели в лагере нельзя возвыситься душой?”
Совесть зэка чиста: он редко кончает жизнь самоубийством, в крайнем случае может надругаться над своим телом (простая арифметика — пожертвовать частью для спасения целого), С того момента, как он ступил на землю ГУЛАГа, он учится жить по его правилам: выживание (прислуживание заключенным ”побогаче”), труд (знаменитая стена Ивана Денисовича) и сохранение своей личности (не доносить, не попрошайничать, не ”вылизывать котел”), ”..,чистая совесть как горное озеро светит из твоих глаз. И глаза твои, очищенные страданием, безошибочно видят всякую муть в других”.
Солженицыну кажется, что в лагерях тоталитарного государства находят прибежище достоинство, чистота и внутренняя свобода. На этом парадоксе построен весь ”Круг первый”: закабаление ”свободных” в ”большой зоне” и освобождение заключенных в ”малой”. Туда не доходят ни подавляющий ритуал, ни отупляющая идеология. Таким образом в тоталитарной стране лагерь может стать своего рода ”убежищем” Сократа.
”Как в природе нигде никогда не идет процесс окисления без восстановления (одно окисляется, а другое в это самое время восстанавливается) , так и в лагере (да и повсюду в жизни) не идет растление без восхождения. Они — рядом”.
Лагерь — место уникальное по очевидности общественных и социальных явлений, он выявляет характер человека лучше, чем война. Через всю книгу прослеживается борьба Солженицына со школой мышления, представленной Шаламовым, для которого лагерь неизбежно растлевает человека. Хоть Солженицын и признает угрюмым голосом пророка: ”До какого ”душевного лишая” можно довести лагерников сознательным наускиванием друг на друга!” Он тут же добавляет: ”Не идет растление без восхождения. Они рядом”.
Эту точку зрения разделяет и Евгения Гинзбург. В прекрасной книге ”Крутой маршрут” мы становимся свидетелями ее духовного восхождения. Пройдя путь от 2-хлетнего одиночного заключения, которое она пережила с помощью чтения стихов, до ужасного женского лагеря, где убивали и насиловали для развлечения (״эти человекообразные живут фантастической жизнью, в которой стерты грани дня и ночи”) 24, эта замечательная женщина достигает какого-то полумистического подъема. Вспоминая об одном из моментов своей лагерной жизни, когда она вырвалась из барака, где происходила отвратительная оргия, Евгения Гинзбург говорит: ”Надо мной стояло огромное черное небо с яркими крупными звездами. Я не плакала. Я молилась. Страстно, отчаянно и все об одном. Пневмонию! Господи, пошли пневмонию! Крупозную... Чтобы жар, чтобы беспамятство, чтобы забвение и смерть”.
Но постепенно происходит поразительное воскресение: вновь появляется пейзаж, вселенная, звезды. Благодаря встрече с одним из заключенных, ”святым” доктором Вальтером, она оказывается ”в раю”, и в ней созревает чувство примирения, приятия жизни. Однажды летним вечером, стоя у бухты Нагаево, они с доктором Вальтером восклицают: ”Что за чудо нынче... Не Нагаево , а просто Неаполь какой-то”.
Однако путь совсем не всегда восходит вверх, чаще происходит человеческое падение. Об этом постоянно говорит Варлам Шаламов, автор ста известных рассказов, повествующих с пушкинской краткостью о непередаваемых ужасах лагеря.25 В одном из своих рассказов Шаламов цитирует ”Пиковую даму”: ”Мы играли у Нарумова”, но ставками в этой игре служили не деньги, а человеческая жизнь.
В отличие от солженицынской манеры повествования, Шаламов часто прибегает к показу крупным планом с классическим единством места и времени. Все вместе эти рассказы воссоздают космос концентрационного лагеря. Однако логика этой вселенной отличается от обычной ”человеческой комедии”. Здесь бандиты разыгрывают лордов, врачи неизбежно выступают в роли палачей, здесь по ночам режут стукачей, а человеческие ”отбросы” с удовольствием сворачиваются в только что обнаруженной грязи. Например, баня для зэка - катастрофа, которой он будет отчаянно противиться, так как она несет за собой потерю личных тряпок, служащих ему жалким прикрытием от холода.
У одного дня Шаламова эсхатологические измерения, и никто не может загадывать на неделю вперед. В лагере сначала все в человеке сворачивается, а потом замерзает. ”Мороз, тот самый, который обращал плевок на лету в лед, добирался и до человеческой души”.
В шаламовских маленьких историях мир описывается в стиле, высмеянном Валери: ”Маркиза вышла в пять часов”, однако в нем действуют сломленные, с трудом существующие люди. Достаточно одного слова матерого уголовника, чтобы жизнь любого из них оказалась на волоске. А стыд? Он существует, но и он деформируется законами всеобщего вырождения, царствующими в ГУЛАГе. Лишний обед может прибавить заключенному сил ровно настолько, чтобы он смог покончить собой. Бывший священник, сошедший с ума, бережно хранящий самую большую свою драгоценность - фотографию дочери, получает письмо, в котором сказано, что дочь официально отреклась от него. Его друг сжигает это письмо, чтобы дать несчастному возможность продолжать хранить фотографию. Шаламов считает, что ”самое страшное — это когда самое дно жизни человек начинает — навсегда - чувствовать в своей собственной, когда его моральные мерки заимствуются из лагерного опыта... Главный вопрос его жизни: остался ли он человеком или нет?”
В рассказе ”Первый зуб” новоприбывший заключенный выплевывает зуб, выбитый охранниками, когда он попытался заступиться за знакомого арестанта. Читателю предлагаются три возможных варианта развязки. В первом — рассказчик усваивает законы лагеря, во втором — обидчик пытается помириться с ним, опасаясь мести, в третьем — спустя несколько месяцев лагерной жизни рассказчик встречает человека, за которого заступился. ”Молодой, черноволосый, чернобровый гигант исчез. Вместо него был хромой, седой старик, кашляющий кровью. Меня он даже не узнал, а когда я взял его за руку и назвал по фамилии — вырвался и пошел своей дорогой”.
Все три концовки один из персонажей рассказа (как бы будущий редактор) признает непригодными для печати. Тогда автор заключает: ”Если и нельзя напечатать — легче, когда напишешь. Напишешь — и можно забывать...” Эта расщепленная концовка служит иллюстрацией тому, насколько быстро самое невероятное становится в лагере реальностью.
Шаламов удивительно сжато описывает все то, что уходит от зэка. Раз начатое замерзание мозга необратимо, от этого процесса не ускользает даже воображение. Замерзает сама человеческая суть, трескаясь и поддаваясь уничтожению шаг за шагом. Для Шаламова в лагере нет ”возвышения” души. Он пишет об отбросах человечества, о человеке, ставшем куском древесины под пилой, о человеке без друзей, одиноком, оставленном на съедение человекообразным волкам. Мир Шаламова — это игрушка в руках жестокого ребенка, потерявшего все человеческие черты, однако в этом мире еще остались яркие краски, сродни краскам полярных пейзажей.
В заметке о ”Колымских рассказах” Синявский говорит о том, как трудно приходится читателю этой книги, ”человеку, запертому в условия рассказа”. Можно не читать, бросить, ”но как жить при этом, не дочитав до конца? Предателем? Трусом, не имеющим сил смотреть правде в глаза? Будущим палачом или жертвой положений, о которых здесь рассказывается?”26
Многие прошедшие через лагеря не любят Шаламова, обвиняют его в патологическом преувеличении, подозревая в спекуляции на ужасах при каждом удобном случае. Однако глубина проникновения в человеческую природу, цельность и чистота шаламовских историй свидетельствуют об их подлинности. Он возобновил жанр новеллы, введя новый элемент ожидания разгадки, ответа на вопрос: где начинается обесчеловечивание человека, где кончается человек и приближается его духовная смерть? Жизнь человека у Шаламова так же хрупка, так же зависит от одного слова, как и структура рассказа.
<...>

* * *

Живший в эпоху ГУЛАГа и погибший в его глубинах великий русский поэт Осип Мандельштам писал о потере памяти и рассудка:

Дрожжи мира дорогие —
Звуки, слезы и труды —
Ударенья дождевые
Закипающей беды
И потери звуковые
Из какой вернуть руды?
В нищей памяти впервые
Чуешь вмятины слепые,
Медной полные воды, —
И идешь за ними следом,
Сам себе немил, неведом —
И слепой, и поводырь.

Это стихотворение Мандельштама, написанное между двумя арестами в Воронеже в январе 1937 года, говорит о невозможности воспринимать окружающий мир. Старая Европа, в которой звуки и ощущения переливались через край, уступила место новой, ослепленной, едва держащейся на ногах. Как пытаться возобновить связи между людьми, звуками, чувствами после Колымы? Как относиться поэту вроде Вячеслава Иванова, чья знаменитая формула ”ты есмь” должна была в 1907 году преодолеть ”кризис индивидуализма”. Что это значит после Освенцима и Колымы?
Цель Домбровского и Шаламова — доказать, что , ”ты есмь” больше не имеет смысла. Солженицын и Евгения Гинзбург пытаются воссоздать концепцию ”ты есмь” на основе братства лагерников, ничуть не похожего на братство эстетов 1907 года. Домбровский писал: ”Вы думаете, что человек недостаточно силен? Что он не может не затаптывать себя в грязь? Не делаться предметом издевательства? Эдакой грязной жестянкой на собачьем хвосте? Чепуха, дорогой! Может, сто раз может! И что самое, пожалуй, гнусное: ведь культурная оболочка — этакие словечки, притязания, эрудиция, гордый вид — это все у нас сохраняется. Как же — венец творения...”
Перед лицом безжалостной и горькой насмешки Солженицын с несокрушимым убеждением отвечал, что душа, которая была иссушена, теперь орошена страданием, если нет возможности любить ближнего своего, следует любить близкого.
По существу, здесь расхождение в определении сущности человека. Способны ли люди в предельно трудной ситуации, оторванные от семьи, лишенные имущества, брошенные как бы в абстрактное лагерное пространство, на истинное общение? Люди ли они, братья ли они своим ближним? Заморожена ли в них эта жизнедающая способность? Спор Солженицына и Шаламова затрагивает самую суть проблемы. В конце концов нам приходится согласиться с обоими: человеческое общение прекращается (Шаламов), новая форма общения рождается (Солженицын).

20. Владимир Буковский, И возвращается ветер (Нью-Йорк, 1979).
21. Анна Ахматова, Реквием (поэма была написана в 1939 году и до сих пор не опубликована в СССР).
22. Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой (Париж, 1970).
23. А. И. Солженицын, Архипелаг ГУЛАГ. Сочинения тт. 5, 6, 7 (Париж, 1980).
24. Евгения Гинзбург, Крутой маршрут (Милан, 1970).
25. В. Шаламов, Колымские рассказы (Лондон, 1978).
26. А. Синявский, Срез материала, ’’Синтаксис”, № 8, 1980.

Tags: "Колымские рассказы", Александр Солженицын, Варлам Шаламов, Жорж Нива, Запад, концентрационные лагеря, русская эмиграция, тамиздат, террористическое государство, тоталитарный режим
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments