laku_lok (laku_lok) wrote in ru_prichal_ada,
laku_lok
laku_lok
ru_prichal_ada

Categories:

Шесть рецензий на фильм "Сентенция"

«Сентенция» — почти абстрактный фильм о последних днях (или месяцах? или годах?) Варлама Шаламова
Первая картина об авторе «Колымских рассказов» без ГУЛАГа на экране

Антон Долин, 17 декабря 2020, "Meduza"

В прокат выходит дебютный фильм режиссера Дмитрия Рудакова «Сентенция». Он назван по одному из рассказов главного героя, писателя Варлама Шаламова, однако это не его экранизация. Почти абстрактный фильм-ощущение напоминает ранние работы Александра Сокурова или эпизоды из фильмов Дэвида Линча. Сюжет формально выстроен вокруг жизни писателя в доме престарелых. Кинокритик «Медузы» Антон Долин рассказывает, как режиссеру-дебютанту удалось показать автора «Колымских рассказов» таким, каким в кино его еще не видели.

Этот фильм нешуточно сбивает с толку, перенастраивает привычные способы восприятия — редчайшее качество для дебюта. Тем более демонстративно скромного, малобюджетного, черно-белого, снятого на пленку. «Сентенция» Дмитрия Рудакова еще и выстроена вокруг одного из сложнейших персонажей отечественной культуры ХХ века — автора «Колымских рассказов» Варлама Шаламова. Формальный сюжет фильма — его последние дни (или месяцы, или годы, понять сложно) в доме престарелых. Внутренний сюжет в одной фразе описать невозможно.

Название «Сентенция» позаимствовано из шаламовского рассказа 1965 года (фильм не является его экранизацией). Там герой, чувствуя, что теряет человеческие черты — постоянная тема прозы Шаламова, — вдруг выуживает из памяти слово, «вовсе непригодное для тайги», и оно становится для него ключом к внутренней свободе и «великой радости». Это концептуально важный поворот: в беспросветной вселенной Шаламова только язык, слово, литература — чтение и творчество — становятся единственным возможным источником света. Вместе с тем Шаламов проблематизировал ситуацию «литературы после ГУЛАГа» и предложил свою версию художественного взгляда и метода на нее. В нем каждый элемент равноценен целому, вымысел и факт нераздельны, а их синтез осуществляется именно через уникальный, моментально опознаваемый шаламовский язык.

Было бы опрометчиво в любом смысле приравнивать начинающего режиссера к сильнейшему русскому писателю послевоенной поры, но Рудаков как минимум пытается заниматься тем же: поиском адекватного языка для разговора о невыносимом опыте. В случае Шаламова — опыте, не закончившемся с освобождением из лагерей, где он провел два десятилетия, а тянувшемся до самого конца мученической, страшной жизни. «Сентенция» противоположна всем предыдущим — неизменно неудачным — опытам адаптации Шаламова к кино. Любой фильм или сериал редуцировал литературу до простейшей иллюстрации, сглаживал тот самый непередаваемый элемент, который делает прозу писателя настолько крупным явлением. Рудаков идет от противного: лагерей и ужасов тоталитаризма в его почти абстрактном фильме нет. Зато есть ощущение травмы расчеловечивания и стремление собрать разрушенного человека обратно из руины в личность при помощи стихов, которые старый, еле ходящий и с трудом разговаривающий писатель (поразительный образ создан артистом Александром Рязанцевым) читает редким посетителям в своей палате.





Зачин «Сентенции» напрямую отсылает к пьесам еще одного выдающегося разрушителя и исследователя языка — Сэмюэла Беккета. Два старика, напоминающие его постапокалиптических персонажей, ведут разговор ни о чем в ожидании кого-то неведомого — возможно, Годо? То ли это Шаламов, которого в дом престарелых привозит странный молодой человек, то ли сама Смерть, которую теперь здесь, вместе с этими двумя, будет ждать Шаламов. Смутная размытая интонация сцен нескончаемого ожидания в странном промежуточном пространстве уничтожает надежду на сюжет.

«Сентенция» — фильм-ощущение, тщательный и аскетичный стиль которого (оператор Алексей Филиппов, композитор Степан Севастьянов, художница Ваня Боуден) напоминает то ли о раннем Сокурове, то ли о некоторых радикальных опытах Линча («Голова-ластик», восьмая серия третьего сезона «Твин Пикса»). И все-таки в нем есть своеобразная интрига. Двое мужчин, Анатолий (Федор Лавров) и Андрей (Павел Табаков), связывают замкнутый мир больничной палаты, где доживает последние дни писатель, с миром внешним, забывшим о Шаламове: они надеются услышать его последние стихи — и превратить их в книгу. Эта сверхзадача накладывает отпечаток тайны и значительности на все, казалось бы, не связанные с основным сюжетом сцены фильма — ночное свидание, вальс под открытым небом, исполнение романса под фортепиано, архивный эпизод зимней охоты — и амбициозно соревнуется с шаламовским принципом сборки кратких рассказов-зарисовок в единый текст, каковым он считал каждый свой авторский сборник.

Уместно вспомнить о том, что при жизни писателя его проза издавалась только за рубежом, в СССР же печатались исключительно его стихи — ныне будто отодвинутые на второй план. Рваной и эллиптичной структуре «Сентенции» поэзия соответствует лучше, чем проза. «Горсть драгоценных рифм // К твоему приходу готова, // Ртом пересохшим моим // Перешептано каждое слово…» Значимость каждого слова здесь подчеркнута трудом, с которым его удается выговорить и расслышать, понять, записать и запомнить. А неуслышанность Шаламова — в большей степени, чем недооцененность, которая могла бы стать темой для более традиционного байопика, — оказывается лейтмотивом фильма Рудакова. «Сентенция» не служит заменителем литературы и не предлагает каких-либо ответов или трактовок, оставаясь своеобразным призывом к зрителю — превратиться в читателя, вернуться к текстам Шаламова. Этим она схожа с другим фильмом о художнике после творчества — «Камиллой Клодель, 1915». В нем Брюно Дюмон исследовал существование гениального скульптора в лечебнице для душевнобольных, где она провела вторую половину жизни, ничего за это время не создав.

Оказывается, обращаясь к биографии значительного художника, режиссеру не обязательно превращать фильм о нем в мемориальную выставку или в доступную форму «жизни замечательных людей». И прекрасная французская картина, и «Сентенция» визуализируют ситуацию «смерти автора», столь важную для послевоенной европейской философии: когда создатель теряет память или рассудок, умирает или уходит от мира, дело его читателей — обеспечить сохранность и жизнеспособность творчества. И кинематографисты, не претендуя на соперничество со своими трагическими героями, могут встать в ряд этих читателей.


* * *

Фильм «Сентенция» Дмитрия Рудакова: сохрани мои сны навсегда

Тимур Алиев, 18 декабря 2020, "Кино ТВ"

После мировой премьеры на фестивале «Тёмные ночи» в Таллине компания Ten Letters выпустила в российский прокат фильм «Сентенция» о Варламе Шаламове — полнометражный игровой дебют Дмитрия Рудакова. О том, зачем наблюдать увядание автора «Колымских рассказов» спустя 38 лет после его смерти и как Рудаков стилистически цитирует Сокурова, рассказывает Тимур Алиев.

В чёрно-белом пространстве экрана осторожно начинается рассказ. Дом престарелых, в котором пребывает Варлам Шаламов (играет его до жути похожий на своего героя Александр Рязанцев), наполнен едва уловимым духом смерти. Практически никаких деталей в кадр не попадает: одни лишь серые стены, обветшалая мебель и всепоглощающая старость, проникающая сквозь экран. Соседи прозаика ведут пространные разговоры. Пытаясь скоротать время, они гадают, какой сегодня день недели и что за загадочный гость пришёл навестить Шаламова.

Судя по всему, перед нами прообраз дома престарелых и инвалидов Литфонда, где автор «Колымских рассказов» оказался в 1979 году. Потому как в психоневрологическом интернате, куда Шаламов попадёт через два года, к приёму посетителей относились куда строже. Здесь же в палату к герою беспрепятственно заявляются писатели-диссиденты (Фёдор Лавров и Павел Табаков). Общаться с ними в полном смысле слова Шаламов не в состоянии. Единственное, на что он способен, — нашёптывать им поочерёдно одни из последних своих стихов, которые герои с особым трепетом слово в слово запишут.

Автор картины — режиссёр Дмитрий Рудаков, выпускник мастерской Алексея Учителя, перенявший у мэтра тягу к биографиям выдающихся личностей. Пока Алексей Ефимович разбирался с «Матильдой» и «Цоем», его подопечный изучал дебри русской души в коротком метре «Пашки», а после — тёмную сторону режиссуры авторского кино в документальном полнометражном проекте «Андрей Звягинцев. Режиссёр». Опираясь на свой опыт, Рудаков выбрал последние годы Шаламова как объект кинематографического исследования. И сделал совсем не типовой байопик в формате «родился — жил — страдал — умер».

Творение Рудакова ярко выделяется на фоне работ его коллег по цеху — Филиппа Юрьева и Анара Аббасова — чьи дебюты также вышли со студии «Рок» Учителя. Танцевальная «Битва» с Риналем Мухаметовым — продукт масс-маркета, «Китобой» с Владимиром Оноховым и Кристиной Асмус — о любви на расстоянии с этнографическим подтекстом. «Сентенция» же больше всего стремится быть похожей на раннего Александра Сокурова — прежде всего стилистически. Жизнь в доме престарелых течёт словно по тем же законам, что и в доме капитана Шотовера из «Скорбного бесчувствия». Диссиденты Лавров и Табаков — точно врач Дмитрий Малянов из «Дней затмения»; герои, оказавшиеся в чуждой для них среде. Увядание самого Шаламова, который лишний раз не может пошевелить собственным телом без посторонней помощи, неизбежно вызовет ассоциации с тяжело больным Лениным в «Молохе» Сокурова.

Персонажи «Сентенции» оказываются на границе сознания; Рудаков уже на середине истории перестаёт использовать линейное повествование, разделяя реальность на явь и фантазию. Не подойдут для объяснения происходящего типичные «флешбэк» и «флешфорвард», не будет никаких сносок внизу экрана, объясняющих, в каком месте оказались герои и какой сейчас год.

Фигура Сергея Марина — единственная константа, хоть как-то связывающая события с домом престарелых. Безымянный человек в безупречном костюме, устраивающий Шаламову нечто в духе допроса, представляет собой прообраз силовых структур, с которыми тесно была связана жизнь прозаика и поэта. Впрочем, прямо об этом Рудаков не заявляет, избегая однозначных оценок. Режиссёр для характеристики своих героев использует лишь полутона и оттенки, интерпретация которых не может быть однозначной.

Две сюжетные линии — едва живого Шаламова в доме престарелых и его поклонников-энтузиастов, пытающихся сохранить опальное творчество писателя, — никак не перекликаются. Несмотря на схожую подачу материала и общий тон повествования, истории не образуют единую ткань «Сентенции», оставаясь обособленными. Ближе к финалу ленте отчаянно не хватает цельности. Автор умело нагнетает саспенс эпохи, в которую он погрузился, однако достичь апогея не получается.

Как и «Колымские рассказы», фильм Рудакова — тихая, но жесточайшая агония, раскрывающаяся под конец. К слову, ссылок на творение Шаламова здесь предостаточно — от названия фильма, отсылающего к сборнику «Левый берег», до рассказа «Стланик». Зрителям, не знакомым с его личностью и творчеством, отрефлексировать «Сентенцию» в полной мере будет непросто. Это примерно так же, как перемотать фильм «Амадей» Милоша Формана сразу на эпизод, где Моцарт начинает работать над «Реквиемом», при этом знаменитые симфонии композитора пройдут мимо зрителя.

Финальные стихи Шаламова — олицетворение его величественного духа, который не сломили ни закостенелый советский режим, ни десятилетия лагерей. «Сентенция» Дмитрия Рудакова — небезынтересное кино о последних днях гения, которое выглядит как смелый авторский эксперимент, рассчитанный, впрочем, на довольно узкую категорию зрителей.


* * *

Поэзия после ГУЛАГа: «Сентенция» — странный фильм о Варламе Шаламове в старости

Андрей Карташов, 24.12.20, "Искусство кино"

В ограниченном прокате идет «Сентенция» — сомнамбулическое черно-белое кино о Варламе Шаламове. Отказавшись от иллюстративности и даже биографичности, дебютант Дмитрий Рудаков находит неожиданный ракурс для взгляда на судьбу писателя. О фильме пишет Андрей Карташов.

Зритель, пришедший в кино на «фильм о писателе», рискует быть ошеломлен. Пусть речь идет о писателе не самом обычном, синопсис — «о последних днях жизни Варлама Шаламова» — все равно настраивает на чинный лад интеллигентного ЖЗЛ, потому что мы привыкли, что фильмы о классиках снимают так. «Сентенция», однако, начинается бесконечной сценой, в которой два старика неспешно пьют чай и ведут между собой вполне беккетовский диалог, смысл которого останется неясен. Жители дома престарелых кого-то ждут, но этот кто-то не приходит, зато им приводят на подселение одряхлевшего Шаламова. Вскорости в кадре появятся двое энтузиастов (Павел Табаков и Фёдор Лавров), желающих издать тексты писателя на Западе. Их присутствие даст «Сентенции» некое подобие сюжета, хотя нам так и не удастся понять, например, сколько времени проходит в картине: два дня, два месяца, два года?

То, что делает в своем полнометражном дебюте Дмитрий Рудаков, может вызывать вопросы (об этом ниже), но это смелее и интереснее, чем то, что снимает среднестатистический выпускник ВГИКа, а впрочем, и преподаватель. Аскетизмом черно-белого изображения и замедленностью действия «Сентенция» может напомнить о фильмах Белы Тарра. Как и у венгра, убожество социалистического быта выписано в подробностях, но в остранении эта конкретность как бы теряется и пространство превращается в условное. Камера Алексея Филиппова (не одно лицо с редактором ИК) внимательно и в длительности фиксирует быт дома престарелых, как будто принимая замедленный темп жизни больного Шаламова. Мы наблюдаем его общение с посетителями: писатель, которому с трудом дается каждое слово и движение, в мучениях диктует стихотворение, и монтаж ничего не удаляет из этой сцены, так что каждую строчку мы успеваем услышать по нескольку раз. Однако такие моменты натурализма чередуются с другими, в которых персонаж может произнести монолог «в сторону», как на сцене; с несюжетными вставками; со вторжениями абсурдизма, когда, например, одна реплика повторяется много раз до потери смысла.





Ко всему этому можно предъявить одну существенную претензию. Проза Шаламова не такова, она намеренно лишена всякой изысканности; и это сделано не просто так, а потому, что описанный в «Колымских рассказах» лагерный опыт красивости не допускает. Некоторая манерность, присущая «Сентенции», не вызывала бы вопросов в другом сюжете, но действительно бросается в глаза в связи с фигурой ее героя. Строгость текстов Шаламова как будто пытаются передать те самые объективно-натуралистичные бытовые сцены, но и это ошибка: в кино объективный факт нельзя рассказать одной строчкой, придется показывать подробности. Подробность ведет к длиннотам, то есть к избыточности, а именно этого нет во всегда экономном письме Шаламова.

И все же — такого правила нет, что описание героя должно во всем принимать его свойства, а кроме того — у идеи вспомнить об абсурдизме в связи с Шаламовым есть свои основания. Абсурден сам рассказ «Сентенция», давший заглавие фильму, где рассказчик вдруг вспоминает «слово, вовсе не пригодное для тайги», и повторяет его вслух к недоумению других заключенных. Собственную литературную генеалогию автор «Колымских рассказов» возводил не к реализму, а к модернизму, не к Толстому и Достоевскому, а к Андрею Белому. Если не Беккет, то Камю ему был сродни со своей безэмоциональной прозой о мире во время катастрофы. «Посторонний» и «Чума» не говорят о Второй мировой, но имеют в виду кризис гуманизма, нашедший в ней свое выражение. «Колымские рассказы» фиксируют самые жуткие проявления такого кризиса, но действие «Сентенции» происходит не в лагере: это фильм о человеке, вынужденном жить после ГУЛАГа. Этот опыт окрашивает все его существование, и сама возможность «мирной» жизни кажется абсурдной. «Возможна ли поэзия после Освенцима?» — спрашивал когда-то Теодор Адорно, и аналогичный вопрос просвечивает в «Сентенции».

Фильм Дмитрия Рудакова не касается некоторых противоречий в фигуре Шаламова. Его образ здесь можно воспринимать через удобный шаблон — запрещенного писателя-диссидента, и линия «тамиздатчиков» подталкивает нас к такой трактовке. Все было несколько сложнее: хотя «Колымские рассказы» в СССР не печатались, Шаламов после лагерей все-таки стал официально признанным автором, издал несколько поэтических сборников, а также возражал против публикаций на Западе, о чем написал статью в «Литературной газете». Все эти подробности подошли бы для драматургического конфликта в нормальном биографическом кино, но в «Сентенции» конфликты иного порядка: между абстракцией слова и конкретностью тела, между пережитым ужасом и банальностью того, что следует после. Это фильм не просто о сложной судьбе, но о человеке, который заглянул по ту сторону бытия и с тех пор смотрел туда неотрывно.


* * *

"Сентенция": монохром последних лет великого Варлама Шаламова

Савина Виктория, 17 декабря 2020, "Собеседник"

Sobesednik.ru — о дебютной картине режиссера Дмитрия Рудакова, рассказывающей о периоде жизни Варлама Шаламова в доме престарелых.

Черно-белый экран застилает звукозаписывающая пленка, с которой раздается мужской голос. Незнакомец перечисляет отдельные слова, постепенно формирующие цельную картину: подъем, развод по работам, обед, конец работы, отбой, на улице холодно, дождь, суп холодный, суп горячий. Говорит он и о двух десятках слов, которыми обходился первый год. Половина из них были ругательными. Испуг обуял его, когда прямо под правой теменной костью возродилось нечто давно забытое. «Сентенция!» — прокричал он, встав на нары и обращаясь к небу. Это пришедшее из далекого, недосягаемого мира слово, отбывая срок на Колыме, однажды вспомнил Варлам Шаламов — ему и посвящена дебютная работа Дмитрия Рудакова, получившая название «Сентенция». Лента рассказывает о том периоде, когда писатель (его играет Александр Рязанцев) медленно угасает в доме престарелых. В фильме об авторе «Колымских рассказов» мы не увидим ссылочных мест, однако работа Рудакова излучает лагерные страх и боль — ими пропитан буквально каждый кадр.

«Отмороженные пальцы рук и ног ныли, гудели от боли», — писал Шаламов в своем рассказе «Сентенция». Подкрепляя строки писателя, Рудаков демонстрирует искалеченные временем, непомерными трудом и условиями жизни руки героя Рязанцева, который едва наливает себе скудную похлебку и спиртное, проливая часть на стол. Пробегая же взглядом по изломанному, исхудалому телу, камера дает возможность зрителю проследовать по его жизненному пути. Большое внимание уделено чуткости восприятия звуков: скреб ногтей по стене, треск и хрипы — все это вызывает невольную ассоциацию с лагерями. Это интересно Готовят общественное мнение: политолог нашел малозаметный признак скорой отставки Путина Развод и новая семья: Галкин привел в дом любовницу и... Лолита возвращается к Цекало? В строгой и сдержанной картине, где стираются границы между художественным и документальным, фактура невероятно сочетается с текстами Шаламова. Форма речи фильма – не крик, а едва различимый, но леденящий пронзительный шепот, от которого веет лагерными страхом и болью без наличия в кадре лагеря как такового. «Сентенция» похожа на предсмертное видение, а ее основное место действия (дом престарелых) - на некий перевалочный пункт, где герои находятся будто вне времени и пространства.

Первые же кадры «Сентенции» отсылают к беккетовскому «Ожидаю Годо». Подобно Владимиру и Эстрагону, постояльцы дома престарелых (Валерий Жуков и Иван Краско) словно пригвождены к этому месту — один, собственно, даже не может ответить на вопрос о том, какой нынче день недели. Их покой нарушает приезд Варлама Шаламова с его таинственным сопровождающим (Сергей Марин) опрятного и солидного вида. В произведении ирландского драматурга читатель мог определить личность Годо по собственному усмотрению — он мог быть Богом, Смертью и тд. Фигура, которую прождали герои пьесы Беккета, материализуется в «Сентенции» в виде мрачного спутника Шаламова, который видится преследующей его тенью, выросшей из советской репрессивной эпохи: однажды она изобьет писателя ремнем и накажет «больше не издавать ни слова».

В последний раз Варлам Шаламов увидит своего гостя перед смертью. Однако до этого, ослушавшись приказа, он успеет надиктовать неким молодым диссидентам, желающим сохранить память о писателе и собрать воедино его творчество, строки своих стихов. Это, к слову, еще один момент, произрастающий из реальности: несмотря на деменцию, Шаламов продолжал творить. Как однажды в затуманенном болью сознании родилось и укрепилось всплывшее в суровой тайге слово, так непрестанно возрождался и укреплялся дух автора, который до последнего сопротивлялся духовной и телесной смерти. Но если физической смерти не избежать, то имя и искусство могут остаться (и остались) бессмертными.


* * *

«Сентенция»: Черно-белая драма о последних днях жизни Варлама Шаламова

Даша Постнова, 14 декабря 2020, "CINEMAHOLICS"

Писатель Варлам Шаламов, автор «Колымских рассказов», провел в лагерях на Колыме в общей сложности почти 20 лет. Черно-белая «Сентенция» рассказывает о последних годах его жизни, уже в московском доме престарелых. Но это не совсем обычный байопик — «Сентенция» построена примерно как рассказы Шаламова: смесь реальности и снов, линейного повествования и потока сознания.

Одна из сюжетных линий развивается, вероятно, исключительно в голове изможденного возрастом, болезнями и политическими ссылками Шаламова. Главное в ней — абсурдные (и смешные) диалоги, напоминающие недавний «Маяк» Роберта Эггерса и иногда грамматические игры Э.Э.Каммингса, а также безупречный мужчина в костюме (Сергей Марин), издевающийся над писателем, и олицетворяющий то ли советскую власть, то ли внутреннего врага Шаламова, нажитого за годы мучений.

В другой сюжетной линии два энтузиаста (Федор Лавров и Павел Табаков) пытаются сохранить творчество запрещенного писателя, навещая его знакомых и часами записывая обрывки стихотворений, которые срываются с его губ. Эта часть фильма задумана как основная, видимо, для того, чтобы все-таки придать картине очертания стандартного байопика, в котором есть даже пять романтических минут. Правда, цельности добиться не удалось и в итоге остается впечатление, что две разных ленты зачем-то склеили друг с другом.

Но несмотря на это, «Сентенция» — картина, которая работает вопреки (или, возможно, благодаря) именно своей неидеальности, шероховатости. Актер Александр Рязанцев, исполнивший главную роль, про своего героя сказал: «Он тихий». То же самое можно сказать и про весь фильм. Несмотря на леденящую жестокость происходящего, на страхи эпохи, отношения между актерами в кадре строятся на тактильности, они почти всегда на максимально близком расстоянии, словно пытаясь сбиться в кучу и защитить общий секрет, спасти общий огонь.


* * *

На экраны выходит фильм о Шаламове

Андрей Травин, 17.12.2020, "Москультура"

На днях в прокат выходит «Сентенция» — кинокартина о последних годах жизни Варлама Шаламова.
Фильм, если и навеян какой-либо классической литературой, то не строками главного героя, а рассказом «Клеймо» (1982) польского писателя Густава Херлинга-Грудзинского, который повествует о смерти Шаламова, не называя того по имени. Там фигурирует некий Великий писатель, чья судьба олицетворяет трагедию творца в условиях тоталитарного режима.

Шаламов, проведший четверть века в сталинских лагерях, был легально известен в России лишь как автор нескольких поэтических сборников. Но в 1978 году в Англии вышли его «Колымские рассказы» на русском языке. Власти отомстили ему за это помещением в богадельню. Примерно на семидесятипятилетие у Шаламова проявился последний творческий зуд, а его результаты были переправлены во Францию. Тут советское государство поступило грубее: в январе 1982 Варлам Тихонович был переведен в интернат для психохроников, под карательную психиатрию.

Как раз с этого момента и начинается кинокартина. Потом показываются события годом ранее — еще времен пребывания в доме престарелых. Но никаких лагерей и ужасов колымского ада в фильме нет.

Тем не менее когда я пришел с фильма, то понял, что свой каждодневный полдник из трех авокадо я не смогу сегодня съесть даже на ужин. Да впрочем даже бананы не смогу употребить. До конца дня я находился под влиянием атмосферы фильма, так что кроме черного хлеба, чеснока, груздей и щей ничего не мог в рот взять (и не преувеличиваю)…

Начинается фильм с затянутого пролога второстепенных героев. Зачем так сделано? Чтобы отпугнуть случайного зрителя? Но надо преодолеть эти минуты до тех пор, когда появляется странная пара почитателей Шаламова, которые хотят восстановить припрятанные у разных знакомых Варлама Тихоновича рукописи. И дальше фильм разгоняется и идет хорошо.

Друга Шаламова Анатолия играет актер Федор Лавров, которого я еще не успел забыть с прошлогоднего показа «Мысленного волка». Остальной актерский состав мне неизвестен, что не удивительно, так как это — в основном актеры сериалов плюс юная дебютантка. Но о кастинге на главную роль хочется сказать, что он был очень удачным. Актер Решетников столь же высок как Шаламов, портретное сходство — в пределах разумного и возраст — за 70, как и у Великого писателя в те, годы, когда всё это происходило. И играет он зачетно: и подслеповатость, и проблемы с речью, проявившиеся у Шаламова в последние годы, и остальное, включая выдерживание экзекуций без единого стона.

В фильме звучит песня:

Но разве мертвым холодна
постель, и разве есть
у нас какая‑то вина,
пятнающая честь.
Любой рассказ наш — сборник бед,
оставленный в веках,
как зыбкий слабый чей‑то след
в глухих песках.
Чтоб чей‑то опыт, чей‑то знак
в пути мерцал,
мерцал в пути, как некий флаг
средь мертвых скал.

Автор музыки к этим стихам Шаламова petr_starchik (Петр Петрович Старчик) упомянут в титрах не как композитор, а просто как одна из фамилий в столбик в списке благодарностей. Песня, кстати, впервые исполняется дамой.
В этом стихе Шаламов дошел до предельно возможной для себя формы упоминания Бога — в стиле что-то Там есть.

Мне, скорее, понравилось.
Но короткая рецензия в данном случае просто не подходит.

Для режиссера и сценариста Дмитрия Рудакова это был полнометражный дебют.
Tags: Варлам Шаламов, кино, последние годы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments