Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

ВАРЛАМ ТИХОНОВИЧ ШАЛАМОВ (1907-1982)

Инстинкт самосохранения культуры

Есть обстоятельство, которое делает Шаламова исключительным явлением в писательском мире. Может быть, мой кругозор недостаточно широк, но аналогий не нахожу.
Все прижизненное литературное бытование Шаламова-прозаика шло за пределами страны проживания, по большей части в иноязычной среде и - по большей части - без всякого участия автора, лишенного за "железным занавесом" возможности влиять на свою литературную судьбу. При жизни Шаламова за рубежом вышло тринадцать сборников его прозы на семи языках, из которых только один, и то на французском, которого он не знал, увидел свет непосредственно по его инициативе. Более 110 рассказов и публицистических текстов на восьми языках были напечатаны в разного рода периодике и антологиях, но к нему эти издания, за исключением двух известных мне случаев, не попадали. О его книгах писали ведущие журналы и газеты мира - "Шпигель", "Ньюсуик", нью-йоркское "Книжное обозрение", "Монд", "Фигаро", "Стампа", "Гардиан", "Лос-Анжелес таймс" и т.д., - при том, что сам он имел к этому почти такое же отношение, как в бытность на Колыме. С его книгами полемизировали или солидаризовались такие крупные - и, что важно, имеющие сопоставимый лагерный опыт - фигуры как Примо Леви, Густав Герлинг-Грудзинский, Александр Солженицын, Хорхе Семпрун, но никакого публичного участия в этой полемике он не принимал, да и не мог принимать. На ум приходит только Гомбрович, двадцать пять лет проживший в Аргентине, в испаноязычной среде, писавший на польском и печатавшийся в парижском журнале, но этим сходство и ограничивается - при всей географической отдаленности Гомбрович поддерживал тесные связи с издателем и всегда был в курсе происходящего.
"Колымские рассказы" вышли из-под пера современника, их не облагораживала почтенная патина старины, они не были плодом деятельности какого-то вымершего, но обильно плодоносившего литературного направления, исследование и реконструкция которого входят в круг занятий академической науки, представляющей умершего автора на суде времени, выступающей в его защиту в качестве авторитетного эксперта и своего рода литературного агента. За "Колымскими рассказами" не стояла ни одна институция, кровно заинтересованная в продвижении автора, многие его книги выходили с искаженной фамилией.
К чему я это все говорю? К тому, что случай Шаламова - это химически чистый образец бытования литературного текста как такового, некая "Мария Селеста", дрейфующая без экипажа и порта назначения в жестоких водах мирового литературного процесса, в которых она обречена сгинуть. Какого рода культурные механизмы действуют в таких, вернее, в таком случае? Нет ли у культуры какой-то встроенной программы, которая в отсутствие автора, но в присутствии великого бесхозного текста начинает работать как бы сама по себе, не позволяя своему детищу кануть в забвение, храня его для будущего читателя, которому все равно, каким путем доходят до него книги? Нет ли здесь ответа на радикальное сомнение Шаламова, выраженное в письме Шрейдеру: "Вам надо знать хорошо - прочувствовать всячески, а не только продумать, что стихи - это дар Дьявола, а не Бога ... Антихрист-то и обещал воздаяние на небе, творческое удовлетворение на Земле ... В стихах нет правды, нет жизненной необходимости!"?
Хотя, конечно, во многом Шаламов прав - до личных трагедий художника музам дела нет.


__________


Варлам Шаламов. «У Флора и Лавра. Избранная проза», сборник, 2013, составитель Дмитрий Нич, PDF

Дмитрий Нич, «Московский рассказ. Жизнеописание Варлама Шаламова, 1960-80-е годы», 2011, PDF

Дмитрий Нич, «Конспект послелагерной биографии Варлама Шаламова. Библиография : тамиздат 1966-1988», 2020, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников», сборник, издание пятое, дополненное, 2014, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников. Материалы к биографии. Дополнительный том», сборник, издание второе, дополненное, 2016, PDF

Валерий Петроченков, «Уроки Варлама Шаламова»

«Варлам Шаламов. Серая зона». Дмитрий Нич - Сергей Бондаренко, беседа на сайте «Уроки истории. XX век»

Джон Глэд, "Поэт Колымы", статья в газете The Washington Post от августа 1982 года

Европеец


__________


НАВИГАТОР ПО БЛОГУ

Лагерные рисунки Жака Росси

Лагерные рисунки автора фундаментального "Справочника по ГУЛАГу" Жака Росси, французского коммуниста, отбывшего более двадцати лет в советских лагерях, тюрьмах и ссылках (1937-1961).




Odinochka (Solitary Confinement Cell)




Автопортрет Self-Portrait

Collapse )

Робер Антельм. "Хлеб" (окончание)

(начало здесь)

В это же декабрьское воскресенье я пошел в Revier повидать знакомого, который был болен. Revier не где-нибудь, а в глубине собора. Мы отгорожены от амбулатории тонкой перегородкой. Это самая холодная часть здания. Ледяной воздух идет через пустые витражные проемы, которые наспех заделаны толем.
Тут стоит дюжина двухъярусных коек, больные, как и мы, лежат по двое на матраце, каждый заворачивается в свое одеяло. По большей части это итальянцы, только что прибывшие из Дахау. Есть и французы. В основном легочники. Для всех одно лекарство – аспирин; кому-то еще прикладывают разогретый на кухне камень или кирпич.
Кровати стоят вплотную, едва проберешься. Угол освещен слабым светом, под ногами бугрится сырая земля, пола нет.
Один итальянец вытянул худые руки поверх одеяла, у него сильный жар, лоб блестит от пота. На вытянутом лезвии лица, кожа которого обтягивает кости, чернеет запущенная борода, род полуоткрыт, челюсть отвисла, горят неподвижные широко раскрытые глаза. Время от времени он что-то бормочет. Тело в одиночку борется с горячкой. Ничего нельзя сделать. Остается только смотреть, как она доделывает свое дело. Ничего нельзя сделать, но и стоять вот так тоже нельзя. Как будто стоишь и смотришь, как тонет человек. Многие бредят, мечутся на койках. Товарищ, что служит санитаром, пытается их успокоить. Что-то тихо говорит. Большего он сделать не может. Он понимает, что почти все вот так и умрут, перед ним. Он помогает им сходить помочиться; он не одергивает их, если они начинают ругаться, но они редко ругаются. Иногда даже отдают ему свой хлеб. Благодаря хлебу легочников и умирающих, у него чуть покруглее лицо, чем у тех, кто работает.
Collapse )

Робер Антельм. "Хлеб" (начало)

Фрагмент из планировавшейся к изданию (2010), но так и не переведенной на русский язык книги участника французского Сопротивления, узника Бухенвальда и Дахау Робера Антельма "Род человеческий", книги, по словам литературоведа и философа Сергея Фокина, "записанной в полубредовом состоянии как свидетельство о лагере смерти чудом выжившим заключенным Дахау". Сейчас этого текста в Сети нет, поэтому выкладываю в блоге. Об авторе сказано в послесловии Фокина, выполнившего перевод по изданию: Robert Antelme. L'espèce humaine. Paris, 2007 (1946).

По теме см. Сергей Фокин. Варлам Шаламов и Робер Антельм: на скрещенье гуманимализма, а также Сергей Зенкин. Homo sacer в концлагере (Робер Антельм) - полностью статью Зенкина можно прочесть в сборнике РГГУ, посвященном Елене Шумиловой "Елена Петровна... Лена... Леночка...", М.: 2010, на сайте Ruthenia.


Робер Антельм [Хлеб]

- А ты-то что думаешь о войне? – спросил он меня, вытянув голову к моему месту.
- Знаешь, ничего, никто ничего не знает.
Рене продолжал писать, не слушал.
- Я думаю, что все кончится ровно через два месяца.
Я промолчал.
Он снова за свое:
- Вы все жалкие трусы, все до одного, просто противно.
Слепой не отставал, я односложно отвечал. Не желая слышать его вопросов, спросил, не стал ли он лучше видеть. Он ответил, что различал свет и что на моем месте видел тень.
В проходе, набросив на спину одеяла, прохаживалось несколько скрюченных товарищей. Остальные спали. По воскресеньям похлебки не давали. Ждать было нечего, хлеб будет только утром.
Слепой поднялся, перешел к другому краю матраца. Пощупал ящичек, куда убирал свою пайку. Открыл, взял последний ломоть. Потом снова сел и достал из кармана нож. Я не сводил с него глаз. Движения его были неторопливыми, уверенными, столь выверенными, как если бы он видел себя так же хорошо, как я его. Он как будто распался надвое.
Открыл нож, разрезал хлеб на три части. Рене так и писал. Я не сводил глаз с трех кусков хлеба, с его ладоней, их закрывавших. Он ощупал их, чтобы как следует взвесить, оценить. И при этом молчал. Это было невыносимо. Чего он ждал? Щупал себе куски хлеба. Страшное зрелище.
Collapse )

Нико Схепмакер. Лагерная кулинария, 1985

Наткнулся в газете Provinciale Zeeuwse Courant (Нидерланды, регион Зеландия) от 2 декабря 1985 года на статью Нико Схепмакера (Nico Scheepmaker) под названием "Литературная поваренная книга" - "Literair Eetboek". В статье рассказывается о "кулинарной порнографии" в рассказах заключенных сталинских лагерей и приводятся цитаты из "Архипелага ГУЛАГ" Солженицына, "Хранить вечно" Льва Копелева и "Колымских рассказов" Шаламова. Конечно, даже для простого советского человека подобная пища была экзотикой, что уж говорить о голландцах.

Солженицын:
"Году в тысяча девятьсот сорок девятом напали мы с друзьями на примечательную заметку в журнале "Природа" Академии Наук. Писалось там мелкими буквами, что на реке Колыме во время раскопок была как-то обнаружена подземная линза льда - замёрзший древний поток, и в нём - замёрзшие же представители ископаемой (несколько десятков тысячелетий назад) фауны. Рыбы ли, тритоны ли эти сохранились настолько свежими, свидельствовал ученый корреспондент, что присутствующие, расколов лед, тут же охотно съели их. Немногочисленных своих читателей журнал, должно быть, немало подивил, как долго может рыбье мясо сохраняться во льду. Но мало кто из них мог внять истинному богатырскому смыслу неосторожной заметки. Мы - сразу поняли. Мы увидели всю сцену ярко до мелочей: как присутствующие с ожесточенной поспешностью кололи лед; как, попирая высокие интересы ихтиологии и отталкивая друг друга локтями, они отбивали куски тысячелетнего мяса, волокли его к костру, оттаивали и насыщались. Мы поняли потому, что сами были из тех присутствующих, из того единственного на земле могучего племени зэков, которое только и могло охотно съесть тритона".

Collapse )

Варлам Шаламов. "Май"

Май

Днище деревянной бочки было выбито и заделано решеткой из полосового железа. В бочке сидел пес Казбек. Сотников кормил Казбека сырым мясом и просил всех прохожих тыкать в собаку палкой. Казбек рычал и грыз палку в щепы. Прораб Сотников воспитывал злобу в будущем цепном псе.
Золото всю войну мыли лотками – старательской добычей, ранее запрещенной на приисках. Раньше лотком мог мыть только промывальщик из службы разведки. Суточный план давался до войны в кубометрах грунта, а во время войны – в граммах металла.
Однорукий лоточник ловко нагребал грунт на лоток скребком и, намыв воды, осторожно встряхивал лоток над ручьем, сбывая в ручей размытый в лотке камень. На дне лотка, когда сбегала вода, оставалась золотая крупинка, и, положив лоток на землю, рабочий ногтем поддевал крупинку и переносил ее на клочок бумаги. Бумага складывалась, как аптечный порошок. Целая бригада одноруких саморубов зимой и летом «мыла» золото. И сдавала крупинки металла, зернышки золота в приисковую кассу. За это одноруких кормили.
Следователь Иван Васильевич Ефремов поймал таинственного убийцу, которого искали больше недели. Неделю назад в избушке геологоразведчиков, километрах в восьми от поселка, были зарублены топором четыре взрывника. Украдены были хлеб и махорка, деньги не найдены. Прошла неделя, и в рабочей столовой татарин из плотничьей бригады Русланова выменял вареную рыбу на щепотку махорки. Махорки на прииске не было с начала войны – привозили «аммонал», зеленый самосад невероятной крепости, пытались выращивать табак. Махорка была только у вольняшек. Татарин был арестован и во всем признался и даже показал место в лесу, куда он закинул в снег окровавленный топор. Ивану Васильевичу Ефремову выходила большая награда.
Collapse )

Дарья Кротова. Гастрономические образы лирики Шаламова в контексте Серебряного века

Статья опубликована в журнале "Вестник ВГУ. Серия: Филология. Журналистика", 2019. № 3. Электронная версия - на сайте Воронежского университета.

__________


Гастрономические образы лирики В. Шаламова в контексте художественных традиций Серебряного века

В статье выявляются основные грани интерпретации гастрономических образов в лирике Шаламова, анализируется их значение и символическое наполнение. Подчеркиваются нравственные коннотации названной образной сферы и ее особая роль в раскрытии темы творчества. Мотивы пищи у Шаламова исследуются в соотношении с их трактовкой в поэзии рубежа XIX–XX вв. Рассмотрение гастрономических образов в лирике Шаламова позволяет прийти к выводам о мироощущении поэта и значимых особенностях его художественного мышления.

Гастрономические образы – значимая содержательная грань лирики Варлама Шаламова. В его стихотворениях интерпретация мотивов, связанных с пищей, обращает на себя внимание оригинальностью и глубиной символических смыслов. Анализ «поэтической гастрономии» Шаламова позволяет прийти к выводам о мироощущении автора, особенностях его
поэтического мышления и даже о присущем ему понимании сути творчества.
В лирике Серебряного века, наследником которой правомерно считал себя Шаламов, представлен широкий спектр разнообразных коннотаций гастрономических образов (размышления исследователей о семантических гранях мотивов еды, а также о «ресторанном тексте» Серебряного века см. в работах: [1; 2; 3; 4] и мн. др.). Не ставя перед собой задачу целостного рассмотрения «пищевой» темы в поэзии рубежа XIX–XX вв., отметим некоторые характерные грани ее интерпретации, которые оказываются особенно значимы для сопоставления с шаламовской трактовкой.
При всем разнообразии истолкований образов еды в лирике Серебряного века, читатель зачастую встречает их негативную семантическую окраску у поэтов самых разных художественных ориентиров.
Collapse )

Марина Кудимова. "Вочеловечивание голодных"

Вочеловечивание голодных

К 110-летию Варлама Шаламова

Диапазон критической оценки творчества признанного автора простирается  далеко над законом, «им (художником. – МК) самим над собою поставленным» (Пушкин) – от «Нам внятно всё» (Блок) до «Я слово позабыл, / Что я хотел сказать» (Мандельштам) и не всякому слову верь (Сир.19:17). При этом «позабытые» слова подставляются в контекст, а «законы» попросту игнорируются. Вчитыванию подвергаются все без исключения. И Пушкин первый не избежал этой формы критического произвола.

Варлам Шаламов в эскизах к эссе «О прозе» пробросил: «Пушкинскую тайну Достоевский разгадывал тоже с позиций Белинского, а не Пушкина». С ним самим поступают ровно так же. Отношение Шаламова к Богу большинством исследователей выводится «тоже с позиций Белинского», то есть декларативно-пропагандистскими, а не аналитическими инструментами, как бы изначальным неверием в неверующего автора, «лечением» подобного подобным. Человек буквально кричит «комиссии по расследованию духовной жизни»: «Я не верую! Не верую!» А ему в ответ слитный хор: «Нет, веруешь! Ещё как веруешь! Нам лучше знать!» Между верой и неверием Шаламова пролегло примерно то же  расстояние, что между материком и Колымой, волей и неволей, и в это пространство уместилось и экзистенциальное, и литературное.  

Но исключения, конечно же, наличествуют. Польский исследователь «Колымских рассказов» Францишек Аланович высказал нечто важное для нашей темы, облегчив задачу и во много раз сократив способ её решения. Во-первых, Аланович вывел формулу «новой прозы», над которой сам Шаламов бился долгие годы: «Одним из рассказчиков является и Шаламов, но у него не авторский статус, а статус персонажа – одной из жертв». Во-вторых, профессор Гданьского университета объяснил непонятливым использование Шаламовым многочисленных религиозных аллюзий как своеобразных культурных знаков «для расширения художественной семантики его произведений». Разумеется, «не всё так однозначно». Шаламов – слишком сложный художник, чтобы применять к нему исчерпывающие формулировки. Но его агностицизм – повод не для оспаривания, а для проникновения в построенную им систему. И, в отличие от критиков, Шаламов прекрасно ориентируется в священных текстах. Он в Писании буквально как дома.

Collapse )

Лариса Жаравина. Сказочный и антисказочный нарратив в КР (начало)

Статья опубликована в монографии "И верю, был я в будущем. Варлам Шаламов в перспективе XXI века", 2015. Электронная версия - на сайте Национальной электронной библиотеки.

_________


«Прими за сказку»: сказочный и антисказочный нарратив в «Колымских рассказах»

Среди немногих утешающих слов, в целом не характерных для Варлама Шаламова, есть такие: «Не веришь — прими за сказку» (2, 292). Эта фраза звучит неоднократно, по разным поводам и в разных тональностях: иронически, когда факты настолько выходят за пределы реально допустимого, что им действительно невозможно дать разумное обоснование (1. 381); понимающе, если речь идет о чьей-то биографии-исповеди как способе самоочищения от темных пятен прошлого (1. 500). С одной стороны, это «великолепное лагерное присловье» (1. 593) позволяло собеседник} придумать красивую легенду, помогающую выжить, ибо, по наблюдениям Шаламова, «человек верит тому, чему хочет верить» (1. 534), но с другой рожденное в уголовном мире, оно было исполнено презрения к лагерным доходягам. Положение усугублялось тем, что многие арестанты-неофиты, измотанные бесконечными следственными дознаниями, «с глупой радостью» воспринимали отправку в лагерь: «Теперь их положение определилось, теперь они едут на золотую Колыму, в дальние лагеря, где, по слухам, сказочное житье» (4. 446-447). И только немногие знали: это «дорога в ад» (4. 446). Поэтому итоговое авторское резюме звучит жестко и однозначно: «Я не расспрашивал и не выслушивал сказок» (1.400).
Как же быть современному читателю? Описанный Шаламовым разгул зла поистине чудовищен, но верить в его реальность еще чудовищнее: в этом случае и срабатывает естественный рефлекс психологической самозащиты. И она вполне оправдана. «Колымскую» эпопею часто называют Книгой Иова. «Но где премудрость обретается? И где место разума?» (Иов: 28, 12). Не знает, по мнению старца, человек ответов на эти вопросы. Возможно, и в самом деле премудрость сказки превыше других? Попробуем истолковать шаламовский совет: «<...> прими за сказку» в буквальном смысле, в той степени, в какой это возможно, конечно.
В данном случае менее всего имеется в виду отношение Шаламова к фольклору), которое никак нельзя считать однозначным. Его вполне можно назвать, как и любимого им О. Мандельштама, «нефольклорным» автором. Определяя «подлинное место» фольклорной культуры, Шаламов утверждал, что «высоты искусства» обходятся без нее: «Вокруг фольклора кормятся литературоведы» (5.262). Подобные высказывания не только характеризуют максимализм писателя, но и содержат полемику с присущей российскому литературоведению прошлого века тенденциозной оценкой фольклоризма как важнейшего показателя художественного мастерства. И в то же время, по свидетельству И.П. Сиротинской, Шаламов считал устойчивые формы устного народного творчества «закодированной информацией высокой плотности, вечными моделями отношения человека и мира, человека к человеку» (6, 74). А по поводу «светлой» легенды об Арине Родионовне, «и няни, и просвирни», он высказался так: все это — «чушь, чепуха». Но тут же добавлял: «Без фольклора не может существовать поэт <.> роль фольклора в системе образов поэта обязательна». В качестве примера ссылался на поэзию Б.Л. Пастернака (6, 379).
Collapse )

К. Воротникова, Я. Самоделкин. Вкус лагерной пищи по Варламу Шаламову

Статья опубликована в международном аграрном научном журнале «Молодежь и наука», 2016, №7, Уральский государственный аграрный университет, Екатеринбург. Электронная версия - на сайте журнала.

_________


Вкус пищи: из воспоминаний заключенного ГУЛАГа В.Т. Шаламова

Статья посвящена изучению норм питания в системе ГУЛАГа НКВД. Приведены сведения из приказов НКВД по пищевому довольствию заключенных. Официальные нормы потребления пищи соотнесены с воспоминаниями заключенного ГУЛАГа В. Т. Шаламова. В эмоциональной форме автор «Колымских рассказов» повествует о вкусе пищи в советском исправительном лагере. Правдивые литературные сюжеты позволяют понять, что находится за граммами и калориями по официальным нормам питания для заключенных.

Советское индустриальное наследие неразрывно связано с использованием принудительного труда заключенных по различным статьям. Под надзором НКВД находились трудовые лагеря (ГУЛАГ), где осужденные использовались на «стройках коммунизма». В. Т. Шаламов на страницах автобиографических «Колымских рассказов» повествует о жизни узников ГУЛАГа на золотом прииске. Многие рассказы связаны с проблемой отсутствия нормального питания. Важно сопоставить официальные нормы питания заключенных с воспоминаниями очевидца. Приказ НКВД СССР № 00943 вводил на 1939 г. следующие нормы питания и вещевого довольствия для заключенных в ИТЛ и ИТК НКВД СССР [1].

НОРМА № 2

Довольствия заключенных в исправительно-трудовых лагерях и колониях НКВД СССР, занятых на основных производственных работах и выполняющих норму выработки (на 1 человека в день в граммах).
Collapse )