Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

ВАРЛАМ ТИХОНОВИЧ ШАЛАМОВ (1907-1982)

Инстинкт самосохранения культуры

Есть обстоятельство, которое делает Шаламова исключительным явлением в писательском мире. Может быть, мой кругозор недостаточно широк, но аналогий не нахожу.
Все прижизненное литературное бытование Шаламова-прозаика шло за пределами страны проживания, по большей части в иноязычной среде и - по большей части - без всякого участия автора, лишенного за "железным занавесом" возможности влиять на свою литературную судьбу. При жизни Шаламова за рубежом вышло тринадцать сборников его прозы на семи языках, из которых только один, и то на французском, которого он не знал, увидел свет непосредственно по его инициативе. Более 110 рассказов и публицистических текстов на восьми языках были напечатаны в разного рода периодике и антологиях, но к нему эти издания, за исключением двух известных мне случаев, не попадали. О его книгах писали ведущие журналы и газеты мира - "Шпигель", "Ньюсуик", нью-йоркское "Книжное обозрение", "Монд", "Фигаро", "Стампа", "Гардиан", "Лос-Анжелес таймс" и т.д., - при том, что сам он имел к этому почти такое же отношение, как в бытность на Колыме. С его книгами полемизировали или солидаризовались такие крупные - и, что важно, имеющие сопоставимый лагерный опыт - фигуры как Примо Леви, Густав Герлинг-Грудзинский, Александр Солженицын, Хорхе Семпрун, но никакого публичного участия в этой полемике он не принимал, да и не мог принимать. На ум приходит только Гомбрович, двадцать пять лет проживший в Аргентине, в испаноязычной среде, писавший на польском и печатавшийся в парижском журнале, но этим сходство и ограничивается - при всей географической отдаленности Гомбрович поддерживал тесные связи с издателем и всегда был в курсе происходящего.
"Колымские рассказы" вышли из-под пера современника, их не облагораживала почтенная патина старины, они не были плодом деятельности какого-то вымершего, но обильно плодоносившего литературного направления, исследование и реконструкция которого входят в круг занятий академической науки, представляющей умершего автора на суде времени, выступающей в его защиту в качестве авторитетного эксперта и своего рода литературного агента. За "Колымскими рассказами" не стояла ни одна институция, кровно заинтересованная в продвижении автора, многие его книги выходили с искаженной фамилией.
К чему я это все говорю? К тому, что случай Шаламова - это химически чистый образец бытования литературного текста как такового, некая "Мария Селеста", дрейфующая без экипажа и порта назначения в жестоких водах мирового литературного процесса, в которых она обречена сгинуть. Какого рода культурные механизмы действуют в таких, вернее, в таком случае? Нет ли у культуры какой-то встроенной программы, которая в отсутствие автора, но в присутствии великого бесхозного текста начинает работать как бы сама по себе, не позволяя своему детищу кануть в забвение, храня его для будущего читателя, которому все равно, каким путем доходят до него книги? Нет ли здесь ответа на радикальное сомнение Шаламова, выраженное в письме Шрейдеру: "Вам надо знать хорошо - прочувствовать всячески, а не только продумать, что стихи - это дар Дьявола, а не Бога ... Антихрист-то и обещал воздаяние на небе, творческое удовлетворение на Земле ... В стихах нет правды, нет жизненной необходимости!"?
Хотя, конечно, во многом Шаламов прав - до личных трагедий художника музам дела нет.


__________


Варлам Шаламов. «У Флора и Лавра. Избранная проза», сборник, 2013, составитель Дмитрий Нич, PDF

Дмитрий Нич, «Московский рассказ. Жизнеописание Варлама Шаламова, 1960-80-е годы», 2011, PDF

Дмитрий Нич, «Конспект послелагерной биографии Варлама Шаламова», 2017, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников», сборник, издание пятое, дополненное, 2014, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников. Материалы к биографии. Дополнительный том», сборник, издание второе, дополненное, 2016, PDF

Валерий Петроченков, «Уроки Варлама Шаламова»

«Варлам Шаламов. Серая зона». Дмитрий Нич - Сергей Бондаренко, беседа на сайте «Уроки истории. XX век»

Джон Глэд, "Поэт Колымы", статья в газете The Washington Post от августа 1982 года

Европеец


__________


НАВИГАТОР ПО БЛОГУ

Кэт О'Нил. Шаламов и кошка Муха, 1965

Иллюстрация Кэт О'Нил (Cat O'Neil) к рассказу Ольги Неклюдовой, второй жены Варлама Шаламова, "Памяти Мухи". Рассказ в переводе Дональда Рейфилда, переводчика недавнего полного издания всего корпуса колымской прозы Шаламова на английском, опубликован 18 сентября в англо-американском журнале The New Statesman. Предисловие Уильяма Бойда.


Ольга Неклюдова. "Памяти Мухи"

Памяти Мухи

В ту предавгустовскую ночь была гроза. Обе форточки в большой комнате, которая была комнатой его жены и одновременно общей гостиной, были настежь. Дождь залил кресло у стола, ветер сорвал со стены портреты бабки и деда. Стекла разбились, дряхлые старинные рамы рассыпались. Дед и бабка остались невредимы, но без этих черных багетовых рам они, казалось, потеряли свою старомодную прелесть и место свое в этой комнате и в доме. Что было с ними делать? Он собрал стекла и кусочки рам, портреты оставил на диване, над которым онн висели, прислонил к спинке.
Теперь они будто бы сидели, вернувшись с того света, на этом современном, с низкой спинкой диване. Он подумал, что это, может быть, к беде. Хорошо еще, не разбилось зеркало, висевшее меж окон. Икона, портрет сына его жены и другие вещи остались невредимы. Это было в ночь, когда исчезла кошка.
Здесь жили они вдвоем с весны. Семья на даче. Подчас ему было одиноко и обидно, что он здесь один и его редко навещают, но чаще он был доволен. Так ему лучше работалось. Всякие эти приезды — суетливые и кратковременные — только выводили из колеи. Он о родных не скучал. Самое близкое ему существо — кошка была с ним. Черная и поэтому названная Мухой, она была уже не молода. Девятый год.
Весь этот год Муха болела, и каждая из болезней, казалось, приближала ее к катастрофе. Неблагополучные роды, потом лапа, которую она насквозь проткнула, когда пробиралась по забору, огораживающему «личный» палисадник старухи соседки, обмотанный колючей проволокой. Тогда ее возили на рентген, и докторша ежедневно приезжала с уколами пенициллина. Обкалывали лапу вокруг образовавшегося свища долго и очень больно, но Муха понимала, что ее лечат, и привязалась к докторше. Лапа зажила, Муха гуляла опять и родила двух: один погиб от чумки, другой — любимый Гришка — рос на даче. Ей трудно было расстаться с этим последним ребенком. Она долго любила его.
Потом на нее натравили собаку, а она была уже не так сильна, чтобы защищаться или убегать. Собака покусала ей уши и шею. Тогда она очень близка была к гибели.
Collapse )

Дарья Кротова. Шаламов и орнаментальная проза ("У Флора и Лавра")

Статья опубликована в сборнике "«Русская литература в иноязычном культурном пространстве: монолог, диалог, полилог» (III Конкинские чтения), Третьи Конкинские чтения, Саранск, 11 ноября 2015 года, Мордовский государственный университет им. Н.П. Огарева, Саранск. Электронная версия - на сайте МГУ.

_________


Принципы орнаментальной прозы в творчестве В.Т. Шаламова ("У Флора и Лавра")

В творчестве В.Т. Шаламова продолжается и развивается орнаментальная традиция русской прозы. Шаламов как поэт и писатель ощущал себя наследником Серебряного века, поэтому его преемственность по отношению к сложившемуся в этот период орнаментальному типу повествования вполне закономерна и объяснима. «Я тоже считаю себя наследником, - признавался Шаламов, - но не гуманной русской литературы XIX века, а наследником модернизма начала века. Проверка на звук. Многоплановость и символичность» [1; 155]. Орнаментальная стилистика оказывается близкой Шаламову и потому, что он мыслил себя прежде всего поэтом: естественно, что орнаментализм с его ориентацией на принципы поэтической речи становится для Шаламова актуальной формой художественного высказывания. «Проза Шаламова - это проза поэта», - замечает И.П. Сиротинская в эссе «Правда таланта» [2; 489], и эти слова, как представляется, во многом дают ключ к пониманию стиля и писательской манеры Шаламова.
К орнаментальной стилистике Шаламов обращается на протяжении всего своего творчества. Очевидна роль орнаментальных принципов в его ранних рассказах (например, «Три смерти доктора Аустино»), но и в более поздний период творчества писателя орнаментальная техника не утрачивает своей значимости. Безусловно, далеко не всегда орнаментализм является доминирующим стилистическим элементом прозы Шаламова. Многие из «Колымских рассказов» невозможно всецело отнести к орнаментальной прозе, они основаны на других художественных закономерностях - принципах «новой прозы», которую Шаламов называл «выстраданной, как документ» [3; 370]. И всё же отдельные элементы орнаментальной стилистики присутствуют в подавляющем большинстве рассказов Шаламова.
Collapse )

Александр Бренер, Барбара Шурц. Стратегия современного художника по Варламу Шаламову

Из книги известных - и известных скандально, естественно, на то и перформанс - художников-акционистов и политических активистов "Александр Бренер, Варвара Паника. Римские откровения", москва, гилея, © Правительство Поэтов, 2011.
Об авторах: Александр Бренер, Барбара Шурц.


20-е откровение: жизнь

Так вот: смерть и жизнь.
О чём же ещё говорить? Об искусстве? Ох уж нет — с ним всё ясно. Последняя битва не об этом — она о жизни, о существовании. Говорить нужно о самом важном.
Жизнь как произведение искусства. Это как тема школьного сочинения. Об этом вроде думали все: древние философы, поэты, Уильям Блейк, Мишель Фуко, Антонен Арто. Агамбен тоже... У всех у них были свои углы рассуждений. Но ведь фундаментом является то, что жизнь как произведение искусства начинается с бунта. И в бунте продолжается. Тут нужно подумать о Варламе Шаламове. Его судьба бросила в лагерь, но он всегда знал, что только бунт, только восстание важно. Опыт лагеря, то есть опыт самого последнего унижения, и опыт бунта — вот по какой проволоке, вот между какими точками он прошёл. Поэтому такое у нас к нему уважение.
Раньше была судьба. Судьба была написана на звёздах. Так писал Беньямин. Были ещё характеры. Это уже не судьба, а маски. Над ними можно хохотать или плакать: Плюшкин, Тартюф. Но потом ничего не осталось ни от того, ни от другого. Осталось то, что открыл Чехов: ничтожество жизни, её провал. И этот провал тянется, тянется. А сейчас уже только осталась мировая мелкая буржуазия и жизнь, контролируемая властью — и только. Контроль, планетарный Освенцим! Аппараты, которые контролируют, Агамбен называет их после Фуко диспозитивами. Диспозитивы — язык, мобильные телефоны, фабрики, профессии, тюрьмы, исповедь, юридические меры, литература, сигареты, философия, морской флот, женитьба, экономика, квартиры, алфавит. Диспозитивы — это то, что может определять, захватывать, ограничивать, формировать, контролировать и обеспечивать жесты, поведение, речи и мнения живых существ. Нужна рукопашная ежедневная борьба с диспозитивами. Эта борьба сейчас и будет произведением искусства как жизнью.
Collapse )

Чеслав Горбачевский. Городская толпа в "Белке" Варлама Шаламова

Статья опубликована в журнале "Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия: Лингвистика", выпуск № 21 (197)/2010. Электронная версия на сайте Киберленинка.

________


Образ городской толпы в рассказе В. Т. Шаламова «Белка»

Рассказ «Белка» написан Шаламовым в 1966 году1. Сюжет рассказа условно можно разделить на три части. В первой дано описание мира природы и начало движения белки, перепутавшей лес с городом; во второй - описание города, подготовка толпы к «бою» с белкой и смятение последней; в третьей - охота на белку и ее убийство.
Композиционное построение рассказа в значительной степени определяет прием противопоставления. Оппозиционные отношения пронизывают все смысловые уровни текста. Прежде всего, в «Белке» контрастируют, до предела обнажая основной конфликт, два мира - мир природы и мир человека и то, что пространственно связано с миром человека (в том числе и часть природы).
Сквозные оппозиционные системные связи в тексте рассказа образуют ряд характерных лексико-семантических единиц: лес <–> город; лес <–> серая мертвая площадь; надежность хвойного леса с броней сосен и шелком елей <–> предательский шелест тополиных листьев; зелень деревьев <–> груз земли; небо <–> земля; тополя и березы <–> темные ущелья и каменные поляны, окруженные низкорослыми кустами и одинокими деревьями; лесная поляна <–> каменная поляна; гибкость березовых веток <–> негибкость веток тополя; камень <–> дерево; ночь <–> день. Сам город, который видит вдалеке белка, представляется ей разрезанным на две части зеленым ножом, зеленым лучом пополам.
Два оппозиционных друг другу лексико-семантических ряда возникают и в пространственной организации текста. Детализация пространства первого ряда напрямую связана с движением белки, второго - с движением (бегом) толпы. Непременными атрибутами первого ряда становятся лес, соседнее дерево, лесная поляна, небо, зелень крон; второй состоит из города, бульваров, серой мертвой площади, темных ущелий, каменных полян, улиц города, булыжных мостовых, базара, фронта в ста верстах от города, палисадников, калиток, окон, переулков, деревьев бульвара, переката реки2. Общий вектор сюжета (действие происходит во время войны) придает повествованию дополнительный символический смысл, поскольку сам Шаламов во время войны находился в лагере. В охваченном ненавистью городе рассказа «Белка» нельзя не увидеть некую аллюзию на сталинский исправительно-трудовой лагерь, с царящими в нем, как и на войне, жестокими «законами», в котором «все - люди и в то же время не люди»3.
Collapse )
ужасные желтые глаза

Сергей Фокин. Варлам Шаламов и Робер Антельм (окончание)

Когда мне станут говорить «Бог», я буду отвечать «Дахау» — вот максима Антельма, потерявшего в лагере христианскую веру. Что бы мы ни говорили о гуманизме, нам не должно забывать, что в XX веке образ человека был бесповоротно обезображен. Это не значит, что человек был обесчеловечен, это значит, что отныне он был лишен более или менее приемлемых образов, которые на протяжении веков ему угодливо подсовывались разного рода гуманизмами. Как писал Ж. Батай, откликаясь на «Размышления о еврейском вопросе» Ж.-П. Сартра:
«Как вы или я, те, кто в ответе за Освенцим, имели человеческие ноздри, рот, голос, разум. Они вступали в брак, воспитывали детей: как Пирамиды или Акрополь, Освенцим - это дело рук человека, его знак. Отныне образ человека неотъемлем от газовой камеры...»12.
Collapse )

Сергей Гродзенский. Воспоминания об отце и Шаламове

Сайт "Варлам Шаламов" выложил электронную версию воспоминаний о Шаламове Сергея Гродзенского, напечатанную больше двадцати лет назад в шахматном журнале "64. Шахматное обозрение", 1990, №11. Несколько отрывков из мемуара.

________

"В быту Шаламов был человеком непростым. Одна из его особенностей: он кошек любил гораздо больше, чем собак. «Кошка – гордое, красивое животное. Намного лучше собаки, имеющей человеческие недостатки и готовой подхалимисто вставать на задние лапы перед хозяином», — говорил он как-то отцу. Рядом с Варламом Тихоновичем, когда он работал, была кошка по кличке Муха. Чья-то злая рука погубила Муху. Шаламов прислал отцу последнюю фотографию своей любимицы с надписью: «Якову от меня и Мухи. Муха – на другой день после смерти, а я?» 29 июля 1965 г. Москва. В. Шаламов». И приписка: «Муха тебя знала много лет и очень любила. В. Ш.»
Шаламов был страстным футбольным болельшиком, ходил на «Динамо», но болел за «Спартак». Думаю, симпатии к этому клубу отражали неприязнь к ведомствам, которые представляли соперники «Спартака» — «Динамо»и ЦДСА. Узнав, что по телевизору ожидается трансляция футбольного матча, Варлам Тихонович оживлялся и радостно потирал руки: «Сейчас футбольчик посмотрим». Это не вызывало энтузиазма у домашних, ведь предстояли полтора часа громогласных выкриков и прыжков, небезопасных для мебели.
Порой в высказываниях моего отца о Шаламове проскальзывала мысль об интересе Варлама Тихоновича к шахматам. [...]

Collapse )

Жизнеописание Варлама Шаламова, 1960-80-е годы (12)


(Начало здесь)

И как же живет-может это «одно из самых заметных явлений»?
Быт Шаламова, по существу, ужасен, хотя Олег Волков считает, что «житейски он был мало-мальски сносно устроен». Я уже упоминал «узкую, скудную», «голую», «очень запущенную» комнату, наглухо закрытое окно, выходящее на автомагистраль с ее клубами выхлопных газов и грохотом, которого жилец по своей глухоте, к счастью, не слышит, о немытых стаканах, об облезлом стуле (у Волкова: «тройка разнобойных стульев»), о тумбочке у кровати, в которой хранятся хлеб и кулек с сахаром, о гвозде, вбитом соседкой в стол на общей кухне, о непрерывной психической травме существования на глазах чужих людей, усугубляемого вымышленным или нет «адом шпионства». На что уходят психические силы Шаламова в коммуналке? На отстаивание своей бытовой независимости с «твердостью в отношении асмусовых [почти асмодеевых] (попыток) покушения на комнату, полный разрыв с миром без малейших послаблений» (речь идет уже о комнате «этажом выше», Записные книжки). «Полный разрыв с миром», в котором Шаламов желает быть «живым буддой»? Тогда это крах учения. Ирина Полянская, автор неплохого элегического рассказа «Тихая комната», неназванным по имени героем которого является Шаламов, говорит в интервью, что «нашла и опросила нескольких людей, близко знавших Шаламова, и в результате этих изысканий собрала кое–какой материал,.. воссоздающий бытовые подробности и детали». Главный информант, по-видимому, Сиротинская, но не только. Весь рассказ, по словам Полянской, «построен на свидетельствах очевидцев». Вот из чего Шаламов упоенно готовит «супчик»: картошка, морковь, колбаса, луковица, помидор, петрушка, фасоль, острые специи, соль. Все это варится в алюминиевой кастрюле. Это улучшенный, доведенный до совершенства рецепт. «Первоначально в «супчик» входило только три компонента: колбаса, картофель и лук». Автор рассказа, комментируя не то от себя, не то от лица описавшей этот «супчик» Сиротинской – обе домашние хозяйки, чьи суждения вполне компетентны – добавляет мысли неких гостей, господ здравомыслящих и ухоженных: «…до чего должен был дойти человек, чтобы теперь с восторгом хлебать это варево». Холостяк, не приспособленный к быту, недавний лагерник, свидетель истины, поэт, живущий в иных мирах, готовит себе обед на общей кухне, гладит рубашки, брюки, подштанники, меняет постельное белье, моет посуду и пол, ходит с авоськой по магазинам и на базар и сам обстирывает себя. Я намеренно нарушаю традицию смотреть на гения как кого-то, кто органически выше быта. Конечно, Шаламов выше быта. Конечно, быт Шаламову органически чужд. «Жизненная скверна». Но тем он мучительнее. Тем презреннее – во всяком случае, в советском коммунальном изводе, превращающим мужчину в нелепого, беспомощного юрода.

Collapse )

«У Флора и Лавра», неопубликованный рассказ Шаламова


Прежде не публиковавшийся рассказ Шаламова 1966 года. Комментарии публикатора Валерия Есипова вынесены в следующий пост.

 _________

        У Флора и Лавра

Большая собака-овчарка не скулила. Она только взглянула в глаза хозяйки, как глядят собаки, обманутые человеком… Ибо обмануть животное – хуже, чем обмануть человека. И собака это понимала отлично. Но верная, страстная, самозабвенная служба хозяйке – всё это стало ненужным – жизнь разводила их. Собака взглянула в глаза хозяина, и этот собачий взгляд женщина запомнит на всю жизнь. Что делать? У людей есть свои дела. Пути людей и животных часто сходятся вместе, ущербы разлук – смертей, расставаний – очень велики – раны в любой час могут быть разбережены памятью. Ибо домашнее животное – кошки, собаки, лошади – включено в мир людей, участвует в решениях человека, в его поступках, судьбах, и в молениях по случаю выздоровления рабочего осла или любимой кошки нет ничего смешного и бессердечного.
Каждый хранит в памяти эти прощальные взгляды животных, зверей, птиц.
Но собака-овчарка прощалась не просто с хозяйкой.
В снежном хлёстком буране, в тёмной крутящейся снежной пыли пронёсся табун якутских лошадей. Якуты их не кормят. Летом лошади щиплют траву, а зимой «копытят» снег, как олени, доставая спасительный ягель, или уходят в нагорья, где ветер сдувает снег, и гложут там мёрзлую прошлогоднюю траву, кусты ольхи, листву и обгладывают корни деревьев. Мохнатые, косматые, грязные лошади мало похожи на лошадей.
В глубокой четырёхметровой траншее – дороге для автомашин – табун в сотню голов пронёсся бесшумно. Я едва успел отскочить в сторону – к снежному борту траншеи.
Табун исчез и что-то оставил на снегу – слишком маленькое, чтобы быть взрослой лошадью. Я подошёл ближе. Новорождённый жеребёнок, только что скинутый кобылой, ещё дымящийся теплом и жизнью. Кобыла родила на бегу, побоялась из-за холода остановиться, чтобы облизать, согреть жеребёнка, побоялась остаться одна ночью в шестьдесят градусов мороза, когда спасают только движение, потные спины соседей и бег, бег, бег. С жеребёнком остался я, но это был уже труп – полусогнутые ножки заиндевели, пока я разглядывал жеребёнка. В лошадиной здешней судьбе, жестокой, голодной и холодной, есть и жизнь, и любовь.
Я пошёл в посёлок. Там была якутская церковь в память великомучеников Флора и Лавра – изъеденные ветрами коричневые брёвна лиственницы, с трудом повторяющие какой-то куполообразный мотив на крыше церкви. Само тело церкви было конусообразное, похожее на юрту. Сейчас на входной двери висел железный замок – тут был склад, а когда-то церковь Флора и Лавра. Это ведь звериные святые, ветеринары, что ли, покровители лошадей и прочих домашних животных.
Но якутские лошади никогда не были под покровительством какого-нибудь святого – слишком уж это были несчастные, мучающиеся своей жизнью создания.

Collapse )