Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

ВАРЛАМ ТИХОНОВИЧ ШАЛАМОВ (1907-1982)

Инстинкт самосохранения культуры

Есть обстоятельство, которое делает Шаламова исключительным явлением в писательском мире. Может быть, мой кругозор недостаточно широк, но аналогий не нахожу.
Все прижизненное литературное бытование Шаламова-прозаика шло за пределами страны проживания, по большей части в иноязычной среде и - по большей части - без всякого участия автора, лишенного за "железным занавесом" возможности влиять на свою литературную судьбу. При жизни Шаламова за рубежом вышло тринадцать сборников его прозы на семи языках, из которых только один, и то на французском, которого он не знал, увидел свет непосредственно по его инициативе. Более 110 рассказов и публицистических текстов на восьми языках были напечатаны в разного рода периодике и антологиях, но к нему эти издания, за исключением двух известных мне случаев, не попадали. О его книгах писали ведущие журналы и газеты мира - "Шпигель", "Ньюсуик", нью-йоркское "Книжное обозрение", "Монд", "Фигаро", "Стампа", "Гардиан", "Лос-Анжелес таймс" и т.д., - при том, что сам он имел к этому почти такое же отношение, как в бытность на Колыме. С его книгами полемизировали или солидаризовались такие крупные - и, что важно, имеющие сопоставимый лагерный опыт - фигуры как Примо Леви, Густав Герлинг-Грудзинский, Александр Солженицын, Хорхе Семпрун, но никакого публичного участия в этой полемике он не принимал, да и не мог принимать. На ум приходит только Гомбрович, двадцать пять лет проживший в Аргентине, в испаноязычной среде, писавший на польском и печатавшийся в парижском журнале, но этим сходство и ограничивается - при всей географической отдаленности Гомбрович поддерживал тесные связи с издателем и всегда был в курсе происходящего.
"Колымские рассказы" вышли из-под пера современника, их не облагораживала почтенная патина старины, они не были плодом деятельности какого-то вымершего, но обильно плодоносившего литературного направления, исследование и реконструкция которого входят в круг занятий академической науки, представляющей умершего автора на суде времени, выступающей в его защиту в качестве авторитетного эксперта и своего рода литературного агента. За "Колымскими рассказами" не стояла ни одна институция, кровно заинтересованная в продвижении автора, многие его книги выходили с искаженной фамилией.
К чему я это все говорю? К тому, что случай Шаламова - это химически чистый образец бытования литературного текста как такового, некая "Мария Селеста", дрейфующая без экипажа и порта назначения в жестоких водах мирового литературного процесса, в которых она обречена сгинуть. Какого рода культурные механизмы действуют в таких, вернее, в таком случае? Нет ли у культуры какой-то встроенной программы, которая в отсутствие автора, но в присутствии великого бесхозного текста начинает работать как бы сама по себе, не позволяя своему детищу кануть в забвение, храня его для будущего читателя, которому все равно, каким путем доходят до него книги? Нет ли здесь ответа на радикальное сомнение Шаламова, выраженное в письме Шрейдеру: "Вам надо знать хорошо - прочувствовать всячески, а не только продумать, что стихи - это дар Дьявола, а не Бога ... Антихрист-то и обещал воздаяние на небе, творческое удовлетворение на Земле ... В стихах нет правды, нет жизненной необходимости!"?
Хотя, конечно, во многом Шаламов прав - до личных трагедий художника музам дела нет.


__________


Варлам Шаламов. «У Флора и Лавра. Избранная проза», сборник, 2013, составитель Дмитрий Нич, PDF

Дмитрий Нич, «Московский рассказ. Жизнеописание Варлама Шаламова, 1960-80-е годы», 2011, PDF

Дмитрий Нич, «Конспект послелагерной биографии Варлама Шаламова», 2017, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников», сборник, издание пятое, дополненное, 2014, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников. Материалы к биографии. Дополнительный том», сборник, издание второе, дополненное, 2016, PDF

Валерий Петроченков, «Уроки Варлама Шаламова»

«Варлам Шаламов. Серая зона». Дмитрий Нич - Сергей Бондаренко, беседа на сайте «Уроки истории. XX век»

Джон Глэд, "Поэт Колымы", статья в газете The Washington Post от августа 1982 года

Европеец


__________


НАВИГАТОР ПО БЛОГУ

Ксения Филимонова. Шаламов в литературных журналах конца 1950-х – начала 1960-х годов

Статья опубликована в журнале "Русская филология 31. Сборник научных работ молодых филологов", Тарту, 2020. Электронная версия - на сайте Тартуского университета.

__________


В. Шаламов в литературных журналах конца 1950-х – начала 1960-х

Конец 1950-х - начало 1960-х были наиболее плодотворными годами для Шаламова-писателя. К этому же периоду относится ряд его записей, заметок и писем, до сих пор нерасшифрованных, неисследованных и неопубликованных. Они хранятся в разных архивах — в архиве самого Шаламова, в архивах журналов «Москва», «Новый мир», «Знамя», «Юность», а также в личном архиве О. С. Неклюдовой.
Это было время активной литературной работы: Шаламов записывал то, что было задумано на Колыме — стихи, очерки, воспоминания, «колымские» рассказы. С 1952 по 1956 гг. он активно переписывался и несколько раз встречался с Борисом Пастернаком, которому отправлял свои стихи. Переписка касалась и прозы — Шаламов был одним из первых читателей «Доктора Живаго». По просьбе Пастернака он составил подробный отзыв на рукопись романа, указав на ряд неточностей в изображении лагеря. Позднее, в 60-е годы, Шаламов написал об этом времени и дружбе с Пастернаком в очерке «Пастернак» [Шаламов 2013: IV, 589].
С общения с Пастернаком началось возвращение Шаламова в литературный мир, а точнее сказать — его новое вхождение в писательские круги, поскольку когда Шаламов вернулся в Москву, почти никого из его прежних знакомых не осталось в живых. Все отношения были новыми для писателя. В творческих кругах Москвы он был человеком абсолютно неизвестным, представителем волны, пришедшей в советский мир после ХХ съезда и реабилитации.
Collapse )

Письма Анны Ахматовой Варламу Шаламову, декабрь 1964 - январь 1965

Письмо Ахматовой Шаламову от 30 декабря 1964 года посвящено их недавней встрече, которую Шаламов с сарказмом и брезгливостью описывает в очерке "Ахматова" семидесятых годов: "Я просто хотел ей рассказать кое о ком из личных ее знакомых, o судьбе которых я наводил справки на Колыме. Никаких таких сведений не потребовалось. Анна Андреевна, подбоченясь, излагала, как она боялась Парижа, <боялась> поехать в Италию <...> я слышал только трескотню o том, как она боялась в Париже — чего, неизвестно. Все выглядeло низкопробным балаганом, ординарным спектаклем, и я попробовал прервать эти ламентации, почитать стихи, чего в сущности слушать я не люблю и сам не читаю в гостях. Анна Андреевна развернула свою бархатную тетрадь и читала, читала рукопись пьесы какой-то. Наконец, мы распрощались".

По Ахматовой, напротив, разговор протекал совсем иначе, охватывая как раз близкие гостю темы:
«Дорогой Варлаам Тихонович!
Я пишу Вам по следам нашей беседы о творчестве в невозможных условиях, что Вы тысячу раз доказали на собственном примере. Легендарные рассказы о Вас сами по себе уже требуют записи, а то, что Вами еще не поведано, заслуживает книги.
Мне нелегко судить прозу и тем более такую личную, где каждая строчка пережита Вами так глубоко, как, наверное, переживалась в заточении и Достоевским в прошлом веке, и многими нашими современниками в этом.
Однако, я верю в то, что если Вы продолжите работу над тем, о чем так горестно и пронзительно говорили, то подобная книга будет памятником и реквиемом тем миллионам, что навсегда остались там.
Напишите, если у Вас будет время, пока с Новым 1965 годом и да хранит Вас Бог.
Анна Ахматова
30 декабря
1964».





Collapse )

Почему "Колымские рассказы" не вышли на польском на рубеже 1960-70 годов

Сначала поставил в заголовке знак вопроса, потом убрал. Из нижесказанного понятно, почему. Гуль сидел на рукописях Шаламова, как впоследствии Сиротинская, и тщательно оберегал свою монополию.

В статье Павла Бема "Ежи Гедройц — читатель и издатель русской литературы", журнал Новая Польша, №1, 2018 (на польском), сказано следующее:

"Отдельной книгой мемуары [Надежды] Мандельштам в Литературном институте [издательство «Instytut Literacki»] так и не были изданы. В 1972 году «Культура» (№7-8) напечатала (в анонимном переводе) лишь небольшой фрагмент «Воспоминаний», озаглавленный «Страх». В списке планировавшихся, но по разным причинам не состоявшихся публикаций книга Мандельштам, имевшая для Редактора [так Бем называет Ежи Гедройца, выдающегося деятеля польской эмиграции, издателя и редактора парижского журнала Культура] огромное значение как документ, занимает едва ли не важнейшее место.
По причине отсутствия опытных переводчиков, утверждает Ежи Гедройц, не появились в Библиотеке «Культуры» запланированные и также высоко им оцененные «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. В интервью Барбаре Торуньчик Редактор признавался: «Это одна из наиболее потрясающих книг. В определенном смысле я ставлю ее выше, чем „Архипелаг ГУЛАГ”. Разумеется, она не имеет такого резонанса, прежде всего, политического, она гораздо уже. Но с точки зрения литературной — вне всяких сомнений стоит выше. Однако, помимо расходов, как я уже говорил, проблема в переводчике»*.
Издать книгу Шаламова по-польски предложил Гедройцу Роман Гуль, печатавший ее в своем «Новом журнале». Однако после письма из редакции «Культуры» в этой связи Гуль медлил с ответом — и тогда Редактор попытался раздобыть русский оригинал самостоятельно. В начале 1969 года он писал Михаилу Геллеру:
«У меня до сих пор нет известий от Романа Гуля по поводу „Колымских воспоминаний” Шаламова. Вы не знаете, у кого есть полный текст этих записок? Я мечтаю издать их по-польски» (29 января 1969 года).





Из письма Ежи Гедройца Михаилу Геллеру от 29 января 1969 года, с сайте журнала "Культура"

Collapse )

Елена Болдырева, Елена Асафьева. Чжан Сяньлян – "китайский Шаламов" (начало)

Статья опубликована в журнале Ярославского государственного педагогического университета "Верхневолжский филологический вестник", 2019, № 1 (16), Ярославль. Электронная версия - на сайте журнала.

_________


Литература «ран и шрамов»: Чжан Сяньлян – «китайский Шаламов»

В статье рассматривается система творческих перекличек Варлама Шаламова и китайского писателя Чжан Сяньляна, названного критиками «китайским Шаламовым». Творчество писателей анализируется в контексте типологически сходных тенденций в российском и китайском литературном процессе - отечественная литература ГУЛАГа и китайская литература «ран и шрамов», судьба обоих писателей рассматривается как пример сложного противостояния личности тоталитарной системе. При сопоставлении произведений Чжан Сяньляна и В. Шаламова выявляется множество значимых для художественного мира писателей мотивных перекличек: мотив физического и нравственного истощения, описание суровых реалий окружающей природы, голод как интегральная основа существования заключенных, болезненное наслаждение едой, ее поиски на грани жизни и смерти, эстетизация и сакрализация еды, мотивы мороза, снега и тотального обледенения, особая роль категории случая, мотивы покаяния и искупления грехов предков, страстная жажда жизни и бесстрастно-спокойное притяжение смерти. Наряду с этим в статье рассматриваются существенные различия художественного мира Чжан Сяньляна и Варлама Шаламова: восприятие труда как удовольствия от общественно полезного дела, пробуждающего жажду жизни, осознание необходимости страдания для обретения счастья, надежда на обретение своего места в судьбе народа и страны у Чжан Сяньляна и осмысление физического труда заключенных как абсолютного зла, приводящего к нравственному растлению, а творчества - как мести, «преодоления зла» и способа восстановления исторической справедливости у В. Шаламова.

«Открывая книгу китайского автора в поисках экзотики, в надежде обнаружить любопытные детали жизни «Поднебесной империи», мы перелистываем страницы, удивленные созвучием проблем, совпадением болевых точек в истории наших народов. Там, где мы привыкли искать различия, обнаруживается поразительное сходство», [7] - так звучит фрагмент предисловия к повести Чжан Сяньляна «Женщина - половинка мужчины». Говоря об этом, Д. Сапрыка прежде всего имеет в виду сходство двух историко-культурных тенденций - отечественную литературу ГУЛАГа и китайскую литературу «ран и шрамов». Сопоставить эти два явления позволяет общность исторических событий, которые поочередно происходили в СССР и КНР - тоталитарный режим Сталина и Мао Цзэдуна. В эпоху террора в той и другой стране репрессиям подвергались все противники тоталитарного режима, и основной удар пришелся на интеллигенцию - интеллектуалов, которые были опасны для действующей власти тем, что могли повлиять на массы и привести к революции. Когда на смену культа личности в СССР пришла Хрущевская оттепель, в Китае - «Пекинская весна», в первую очередь на столь значительные события отреагировала литература. Авторы, которые не имели возможности говорить при тоталитарном режиме, постепенно получили право публиковаться. В СССР вышла в свет повесть И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича», в Китае - рассказ Лу Синьхуа «Шрамы». Однако свобода слова просуществовала недолго. На смену Хрущевской оттепели пришла брежневская эпоха застоя, а в Китае конец «Пекинской весны» ознаменовало событие, произошедшее 4 июня 1989 года, когда действующее правительство «Поднебесной» подавляло студенческие демонстрации с применением танкового вооружения. Тем не менее ослабление режима в той и в другой стране позволило обозначить две литературных тенденции - литературу ГУЛАГа и литературу «ран и шрамов», яркими представителями которых являются в России А. Солженицын и В. Шаламов, а в Китае - Ван Мэн и Чжан Сяньлян.
Collapse )

Ирина Одоевцева. Обзор книжки "Нового журнала", №85, 1967

На редкость беспомощная рецензия поэтессы и мемуаристки, жены поэта Георгия Иванова Ирины Одоевцевой на книжку нью-йоркского Нового журнала, №85, декабрь 1966, где впервые появились рассказы Шаламова.
Опубликовано в газете Русская мысль от 4 мая 1967 года, электронная версия - на сайте Tamizdat Project.

*


Очередной 85-й номер «Нового Журнала» на редкость интересен и содержателен.
Открывается он «Колымскими рассказами» В. Шаламова, полученными с оказией из СССР. Автор их – поэт и прозаик, проведший в концентрационных лагерях около 20 лет.
«Мы печатаем “Колымские рассказы” без согласия и ведома автора. Мы считаем нашей общественной обязанностью опубликовать “Колымские рассказы”, как человеческий документ исключительной ценности», сообщает редакция.
С тем, что «Колымские рассказы» – «человеческий документ» редкой ценности нельзя не согласиться.
За последние годы, особенно после «Трех дней» Солженицына [так в тексте], нам стали известны все ужасы концентрационных лагерей, и нас, казалось бы, трудно удивить и взволновать еще одним, пусть талантливым, описанием их. И все же «Колымские рассказы» вряд ли оставят хоть одного читателя равнодушным.
Collapse )

Шаламов как истина о человечности в последней инстанции

Статья опубликована в культурологическом журнале «Опустошитель», №22, Хронос, Москва, июль 2017. Электронная версия - на сайте издательства Опустошитель Инверсия культуры.
Эпатажная трепотня в основном.
В качестве приложения - статья Максима Горюнова "Шаламов. Критика антропологии (не)насилия".

_________


Максим Горюнов, Жюли Реше

Иди и смотри

Говоря о советских войсках, вступивших в Восточную Пруссию, военный корреспондент Наталья Гессе, вспоминала: «Русские солдаты насиловали всех немок в возрасте от 8 до 80. Это была армия насильников»1. Многие немки, не имея возможности спрятаться или сбежать, просили их убить или сами убивали себя и своих дочерей.
С приходом советских войск насилие ни на секунду не прекратилось. Изменился только список жертв: на месте евреев, цыган и славян оказались немцы и прибалты. Разница в насилии была сугубо инструментальная — советские войска, если верить Гессе, действовали архаичнее. Суть осталась той же.
Когда мы говорим об освобождении Европы от фашизма, мы упускаем из виду, что именно эта реальность и была предельным выражением освободительного наступления: победившая сторона обновляла список жертв, считая его более справедливым.
Вообще, любой победитель — это новый список жертв, оправданный списком жертв проигравшего. Советские войска преследовали немцев, ссылаясь на преследование немцами советских людей. Немцы, до того, как усилиями союзников Германия была обращена в пепел, ссылались на якобы имевшее место преследование со стороны евреев.
Признав это, нам не уйти от вопроса о том, что же такое на самом деле человек, если борьба против насилия оборачивается насилием, которое также оборачивается насилием и так до бесконечности?
Collapse )

Роман Гуль и неосуществленное польское издание "Колымских рассказов", конец 1960-х

Подборка относящейся к делу переписки с сайта Tamizdat Project. Ежи Гедройц - основатель польского эмигрантского издательства «Instytut Literacki», которое помимо прочего выпускало ежемесячный литературный журнал «Kultura». Обставленное оговорками нежелание Гуля дать имеющиеся у него рукописи для перевода на польский привело к тому, что первый сборник "Колымских рассказов" на польском вышел только в 1983 году, зато уж потом - ежегодно. Другой адресат Гедройца, Михаил Геллер, станет составителем первого сборника "Колымских рассказов" на русском, выпущенного польским эмигрантским издательством OPI в Лондоне в 1978 году.


Ежи Гедройц - Роману Гулю, 20 января 1969

[В переводе с английского] С большим интересом я прочел в «Новом Журнале» произведения Шаламова «Колымские записки».
Это не только документ, но и превосходное литературное произведение. Есть ли у Вас «Записки» в виде целой книги? Если так, то я был бы рад получить рукопись или ксерокопию целиком, так как мне бы хотелось опубликовать их по-польски в «Библиотеке Культуры».]
Источник: Amherst Center for Russian Culture. The New Review Papers, Box 3, Folder 53; Kultura Paryska Archives at Instytut Literacki, Maison Lafitte, Paris. Jerzy Giedroyc Papers


Ежи Гедройц - Михаилу Геллеру, 29 января 1969

[В переводе с польского] У меня нет новостей от Романа Гуля о колымских воспоминаниях Шаламова. Может быть Вы знаете, у кого полный текст этих записок? Я горю желанием напечатать их по-польски.]
Источник: Kultura Paryska Archives at Instytut Literacki, Maison Lafitte, Paris. Jerzy Giedroyc Papers

Collapse )

Евгений Полищук. Человек и Бог в "Колымских рассказах" Варлама Шаламова (окончание)

(начало здесь)

Однако бесстрастие, достигаемое лагерными зеками, мало походило на то бесстрастие, к которому стремились аскеты всех времен и народов. Последним казалось, что, когда они освободятся от чувств - этих своих преходящих состояний, в душе останется самое главное, центральное и высокое. Увы, на личном опыте колымские аскеты-невольники убедились в обратном: последнее, что остается после отмирания всех чувств, - это ненависть и злоба. "Чувство злости — последнее чувство, с которым человек уходил в небытие" ("Сентенция"). "Все человеческие чувства — любовь, дружба, зависть, человеколюбие, милосердие, жажда славы, честность — ушли от нас с тем мясом, которого мы лишились за время своего продолжительного голодания. В том незначительном мышечном слое, что еще оставался на наших костях... размещалась только злоба — самое долговечное человеческое чувство" ("Сухим пайком"). Отсюда - постоянные ссоры и драки. "Тюремная ссора вспыхивает, как пожар в сухом лесу" ("Ожерелье княгини Гагариной"). "Когда потерял силы, когда ослабел - хочется драться неудержимо. Это чувство - задор ослабевшего человека - знакомо каждому заключенному, кто когда-нибудь голодал... Причин, чтобы ссора возникла, — бесконечное множество. Заключенного все раздражает: и начальство, и предстоящая работа, и холод, и тяжелый инструмент, и стоящий рядом товарищ. Арестант спорит с небом, с лопатой, с камнем и с тем живым, что находится рядом с ним. Малейший спор готов перерасти в кровавое сражение" ("Мой процесс").
Дружба? "Дружба не зарождается ни в нужде, ни в беде. Те "трудные" условия жизни, которые, как говорят нам сказки художественной литературы, являются обязательным условием возникновения дружбы, просто недостаточно трудны. Если беда и нужда сплотили, родили дружбу людей, - значит, это нужда - не крайняя и беда - не большая. Горе недостаточно остро и глубоко, если можно разделить его с друзьями. В настоящей нужде познается только своя собственная душевная и телесная крепость, определяются пределы своих "возможностей", физической выносливости и моральной силы" ("Сухим пайком").
Любовь? "...Те, кто был постарше, не позволил чувству любви вмешаться в будущее. Любовь была слишком дешевой ставкой в лагерной игре" ("Курсы").
Благородство? "Я думал: не буду играть в благородство, я не откажусь, я уеду, улечу. За мной семнадцать лет Колымы" ("Погоня за паровозным дымом").
Collapse )

Наталья Тищенко. Свобода и несвобода в литературе, порожденной ГУЛАГом (окончание)

(начало здесь)

2. Следующая составляющая знака «тюрьма» — «свобода» это социальные границы, которые только на первый взгляд кажутся очевидными и не требующими разъяснения: тюрьма — это социальное пространство, куда помещены индивиды, осужденные властью, свобода — это социальное пространство для индивидов, не совершавших действий, осуждаемых властью. Для дискурса рефлексивного характерно стирание, нивелирование социальных границ, но не по принципу утопического дискурса — все люди равны, — или либерального дискурса, предлагающего свою интерпретацию социального равенства. Нет, здесь совсем другая дискурсивная позиция. Тоталитарная власть, прерывая все социальные связи осужденных, создает одно тотальное пространство тюрьмы, в котором осужденный в буквальном смысле забывает любое проявление свободы, любую социальную практику, связанную не с тюремным миром, любую социальную роль, кроме роли индивида, лишенного всех социальных благ, прав, ответственности. Поэтому внешние социальные границы, отделяющие «тюрьму» от остального мира, мира «свободы» практически отсутствуют в рефлексивном дискурсе. Они лишь намечены образами, не имеющими отношение к тюремной, лагерной системе. Охрана и администрация, персонажи, обладающие статусом свободных людей, — это такие же сегменты тюремного мира как уголовные преступники. А вот образы детей, девушек, молодых женщин разрушают созданный властью тотальный характер тюремного пространства и намекают на возможное существование иного, давно забытого мира, который содержит не только иные эмоции и чувства, но и иные социальные роли и социальные статусы. Столкновение с этими образами всегда сопровождается сильнейшим эмоциональным потрясением, шоком, вызванным воспоминанием о существовании свободы как таковой, свободы действия, свободы желания:
«Деткомбинат — это тоже зона. С вахтой, с воротами, с бараками и колючей проволокой. Но на дверях обычных лагерных бараков неожиданные надписи. «Грудниковая группа». «Ползунковая». «Старшая»...В первые дни я попадаю в старшую. Это вдруг возвращает мне давно утраченную способность плакать. Уже больше трех лет сухое отчаяние выжигало глаза. А вот теперь (в июле сорокового) я сижу на низенькой скамейке в углу этого странного помещения и плачу. Плачу без остановки, вздыхая, как наша няня Фима, всхлипывая и сморкаясь по-деревенски. Это шок. Он-то и выводит меня из оцепенения последних месяцев. Да, это, несомненно, тюремно-лагерный барак. Но в нем пахнет теплой манной кашей и мокрыми штанишками. Чья-то дикая фантазия соединила все атрибуты тюремного мира с тем простым, человечным и трогательно-повседневным, что осталось за чертой досягаемости, что казалось уже просто сновидением»16.
Collapse )