Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

ВАРЛАМ ТИХОНОВИЧ ШАЛАМОВ (1907-1982)

Инстинкт самосохранения культуры

Есть обстоятельство, которое делает Шаламова исключительным явлением в писательском мире. Может быть, мой кругозор недостаточно широк, но аналогий не нахожу.
Все прижизненное литературное бытование Шаламова-прозаика шло за пределами страны проживания, по большей части в иноязычной среде и - по большей части - без всякого участия автора, лишенного за "железным занавесом" возможности влиять на свою литературную судьбу. При жизни Шаламова за рубежом вышло тринадцать сборников его прозы на семи языках, из которых только один, и то на французском, которого он не знал, увидел свет непосредственно по его инициативе. Более 110 рассказов и публицистических текстов на восьми языках были напечатаны в разного рода периодике и антологиях, но к нему эти издания, за исключением двух известных мне случаев, не попадали. О его книгах писали ведущие журналы и газеты мира - "Шпигель", "Ньюсуик", нью-йоркское "Книжное обозрение", "Монд", "Фигаро", "Стампа", "Гардиан", "Лос-Анжелес таймс" и т.д., - при том, что сам он имел к этому почти такое же отношение, как в бытность на Колыме. С его книгами полемизировали или солидаризовались такие крупные - и, что важно, имеющие сопоставимый лагерный опыт - фигуры как Примо Леви, Густав Герлинг-Грудзинский, Александр Солженицын, Хорхе Семпрун, но никакого публичного участия в этой полемике он не принимал, да и не мог принимать. На ум приходит только Гомбрович, двадцать пять лет проживший в Аргентине, в испаноязычной среде, писавший на польском и печатавшийся в парижском журнале, но этим сходство и ограничивается - при всей географической отдаленности Гомбрович поддерживал тесные связи с издателем и всегда был в курсе происходящего.
"Колымские рассказы" вышли из-под пера современника, их не облагораживала почтенная патина старины, они не были плодом деятельности какого-то вымершего, но обильно плодоносившего литературного направления, исследование и реконструкция которого входят в круг занятий академической науки, представляющей умершего автора на суде времени, выступающей в его защиту в качестве авторитетного эксперта и своего рода литературного агента. За "Колымскими рассказами" не стояла ни одна институция, кровно заинтересованная в продвижении автора, многие его книги выходили с искаженной фамилией.
К чему я это все говорю? К тому, что случай Шаламова - это химически чистый образец бытования литературного текста как такового, некая "Мария Селеста", дрейфующая без экипажа и порта назначения в жестоких водах мирового литературного процесса, в которых она обречена сгинуть. Какого рода культурные механизмы действуют в таких, вернее, в таком случае? Нет ли у культуры какой-то встроенной программы, которая в отсутствие автора, но в присутствии великого бесхозного текста начинает работать как бы сама по себе, не позволяя своему детищу кануть в забвение, храня его для будущего читателя, которому все равно, каким путем доходят до него книги? Нет ли здесь ответа на радикальное сомнение Шаламова, выраженное в письме Шрейдеру: "Вам надо знать хорошо - прочувствовать всячески, а не только продумать, что стихи - это дар Дьявола, а не Бога ... Антихрист-то и обещал воздаяние на небе, творческое удовлетворение на Земле ... В стихах нет правды, нет жизненной необходимости!"?
Хотя, конечно, во многом Шаламов прав - до личных трагедий художника музам дела нет.


__________


Варлам Шаламов. «У Флора и Лавра. Избранная проза», сборник, 2013, составитель Дмитрий Нич, PDF

Дмитрий Нич, «Московский рассказ. Жизнеописание Варлама Шаламова, 1960-80-е годы», 2011, PDF

Дмитрий Нич, «Конспект послелагерной биографии Варлама Шаламова. Библиография : тамиздат 1966-1988», 2020, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников», сборник, издание пятое, дополненное, 2014, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников. Материалы к биографии. Дополнительный том», сборник, издание второе, дополненное, 2016, PDF

Валерий Петроченков, «Уроки Варлама Шаламова»

«Варлам Шаламов. Серая зона». Дмитрий Нич - Сергей Бондаренко, беседа на сайте «Уроки истории. XX век»

Джон Глэд, "Поэт Колымы", статья в газете The Washington Post от августа 1982 года

Европеец


__________


НАВИГАТОР ПО БЛОГУ

Герман Преображенский. "Колымские рассказы". Экстатика тел

Лекция из курса "Основы этики", прочитанная кандидатом философских наук Германом Преображенским осенью 2009 года, присутствуют реплики из зала. В книге Г. М. Преображенский, "Этика разделенного опыта", - СПб.: Алетейя, 2013, электронная версия - на сайте twirpx.

__________


Шаламов: "Колымские рассказы". Экстатика тел

Почему не «Суррогаты»1, а «Луна»2? Потому что в «Луне» заход на проблему собственного и проблему идентификации осуществляется через общность воспоминаний, а в «Суррогатах» через метаморфозы тела. Мы же сегодня займемся чем-то совершенно другим, это некая фронтальная контрадикция развлечениям, а именно, — это проза Варлама Тихоновича Шаламова, его «Колымские рассказы». Один из этих рассказов называется «Плотники».
Кто-то из вас знаком с таким понятием — ГУЛАГ?
Игорь: — Главное управление лагерями? Увеселительный лагерь. Для взрослых.
Скорее, для мертвых.
Игорь в прошлый раз нечто ценное заметил по поводу опережения. И действительно, структура взаимодействия при изобретении универсального в со-бытии, строится, это можно конечно назвать опережением, но если придумать более точное слово, то этот механизм, противоположный апроприации, можно его назвать — экспроприация — выделение своего и вынесение его во вне на суд другого. Но это вовсе не карающий суд правосудия, иначе мы попадаем опять в пространство вины, виновности и чуждости, — скорее здесь это дарование другому своего собственного, с тем, чтобы через другого узнать, кто есть Я. Что есть то Я, что мы сами не знаем и не можем узнать. Мы уже говорили о том, что в нас нет ничего такого, что обнаруживало постоянство некоего корпускулярного ядра, собственное набирается, и эта медитация о собственном должна вас сопровождать хотя бы дважды в сутки. Как у Марка Аврелия или Сенеки: утреннее памятование о делах и вечернее припоминание. Анахоресис и диакрисис. Вы утром думаете о собственном, почему его нет и как оно дессиминирутся, а вечером о событии: каким образом оно достигается внутри неограниченного своей корпускулярностью Я; внутри потока со-бытия. Тогда возможно нам удастся проговорить эту тонкую тему. Мы сможем уйти в этом вопросе от банальностей. Почему эта тема события такая скользкая, такая трудная. Потому что здесь много всего сказано. В 20 веке это наряду с проблемой языка, визуальности, гендера или масс медиа — одна из самых избитых и проходных тем. Тут вряд ли что-то не сказано. А нам удалось выйти на нашем семинаре в пространство, где почти ничего не сказано, и попытаться сделать пару шагов по этой ничейной земле. Может быть, нам удастся сделать завершающие ходы до конца семестра. Итак. Собственно о сегодняшнем мероприятии. Несмотря на то, что ГУЛАГ это такая печальная история, вы на этом именно и не сосредоточились, как я погляжу. Здесь все довольно-таки серьезно, это такая вовсе не модная тема. Вы её вообще откуда знаете?
Collapse )

Зинаида Миркина. "ГУЛАГ и заповеди Христа", 2007

Старая рецензия Зинаиды Миркиной на сериал Н. Досталя "Завещание Ленина", опубликованная по горячим следам в августовском номере журнала "Искусство кино" за 2007 год. Ссылка, конечно, давно не работает, оно и понятно, интернет есть интернет, но файл со статьей у меня остался. Рецензия эта интересна не сама по себе (что взять с телесериала), а с точки зрения культурологии или истории общественной мысли - как свидетельство восприятия Шаламова и связанной с ним проблематики старшим поколением диссидентов христианско-демократического направления.
Зинаида Миркина - поэтесса, переводчица, литературовед, жена религиозного философа-экумениста и историка Григория Померанца.

_________


ГУЛАГ и заповеди Христа

«Завещание Ленина (Варлам Шаламов)». По мотивам произведений Варлама Шаламова, Авторы сценария Юрий Арабов, Олег Сироткин. Режиссер Николай Досталь. Оператор Алишер Хамидходжаев. Художник Алим Матвейчук. Композитор Владимир Мартынов. Звукорежиссер Александр Фокин. В ролях: Владимир Капустин, Александр Трофимов, Игорь Класс, Елена Лядова, Ирина Муравьева, Тимофей Трибунцев, Инга Стрелкова, Анна Рудь, Елена Руфанова и другие. Кинокомпания «МакДос», киностудия «Эталон-фильм». Россия. 2007

Может быть, многие телезрители не стали смотреть фильм (опять о Ленине). Приходится задним числом объяснить, что они потеряли. «Завещание Ленина» — условное название закрытого письма, в котором больной Ленин предлагал устранить Сталина от руководства партией. За распространение этого письма Варлам Шаламов получил в 1929 году свой первый срок. В 1937 году все бывшие участники студенческого кружка, давно отошедшие от политики, были арестованы вторично. Шел Большой террор. Организаторов группы расстреляли. Варламу Шаламову дали пять лет; на Колыме ему прибавили еще десять. Вернулся он оттуда только через семнадцать лет, одиноким чужаком, без права жить в городах с населением больше десяти тысяч, с книжкой стихов и планом «Колымских рассказов», вошедших в русскую и мировую литературу.
Collapse )

Примечания к статье Гжегоша Пшебинды "Надежда в Мёртвом доме"

Текст статьи

1 Herling-Grudzinski G. Dziennik pisany nocą 1971-1972, Warszawa: Czytelnik, 1995, стр. 53-54. Третий том «Избранных произведений» («Pisma zebrane») Густава Герлинга-Грудзинского, публиковавшихся в 1994-2002 годах в двенадцати томах под редакцией Здзислава Кудельского (Zdzislaw Kudelski).
2 Вечер памяти Мандельштама в МГУ (под председательством И. Эренбурга) // Грани. Журнал Литературы, Искусства, Науки и Общественно-Политической Мысли. 1970. № 77. С. 82-88. Из этой заметки можно также узнать, что вечер состоялся 13 мая 1965 года на Механико-математическом факультете Московского государственного университета (МГУ) по инициативе студентов. Там же. С. 88.
3 Надежда Мандельштам (1899-1990) - жена Осипа Мандельштама, спасла для потомков его стихи, написала две значимые книги мемуаров о муже и его эпохе. Герлинг сразу же высоко оценил в своём «Дневнике, писавшемся ночью» (6 марта 1971, 30 апреля 1972) изданные в 1970 году в Нью-Йорке «Воспоминания» и опубликованную в 1971 году в Париже «Вторую книгу». Ср.: Herling-Grudzinski G. Dziennik pisany nocą 1971-1972. S. 48-50,181-184.
4 Ibid. S. 53-54.
5 Шаламов В. Аневризма аорты, Припадок, Кусок мяса, Бизнесмен, Женщина блатного мира, Сергей Есенин и воровской мир // Грани. Журнал Литературы, Искусства, Науки и Общественно-Политической Мысли. 1970. № 77. С. 15-48. Примечательно, что уже в предыдущем номере «Граней» увидели свет девять других колымских рассказов. Шаламов В. Эсперанто, Инженер Киселёв, Лагерная свадьба, Татарский мулла и чистый воздух, Последний бой майора Пугачёва, По лендлизу, Любовь капитана Толли, Менделист, Погоня за паровозным дымом // Грани. 1970. № 76. С. 3-15.
Collapse )

Робер Антельм. "Хлеб" (начало)

Фрагмент из планировавшейся к изданию (2010), но так и не переведенной на русский язык книги участника французского Сопротивления, узника Бухенвальда и Дахау Робера Антельма "Род человеческий", книги, по словам литературоведа и философа Сергея Фокина, "записанной в полубредовом состоянии как свидетельство о лагере смерти чудом выжившим заключенным Дахау". Сейчас этого текста в Сети нет, поэтому выкладываю в блоге. Об авторе сказано в послесловии Фокина, выполнившего перевод по изданию: Robert Antelme. L'espèce humaine. Paris, 2007 (1946).

По теме см. Сергей Фокин. Варлам Шаламов и Робер Антельм: на скрещенье гуманимализма, а также Сергей Зенкин. Homo sacer в концлагере (Робер Антельм) - полностью статью Зенкина можно прочесть в сборнике РГГУ, посвященном Елене Шумиловой "Елена Петровна... Лена... Леночка...", М.: 2010, на сайте Ruthenia.


Робер Антельм [Хлеб]

- А ты-то что думаешь о войне? – спросил он меня, вытянув голову к моему месту.
- Знаешь, ничего, никто ничего не знает.
Рене продолжал писать, не слушал.
- Я думаю, что все кончится ровно через два месяца.
Я промолчал.
Он снова за свое:
- Вы все жалкие трусы, все до одного, просто противно.
Слепой не отставал, я односложно отвечал. Не желая слышать его вопросов, спросил, не стал ли он лучше видеть. Он ответил, что различал свет и что на моем месте видел тень.
В проходе, набросив на спину одеяла, прохаживалось несколько скрюченных товарищей. Остальные спали. По воскресеньям похлебки не давали. Ждать было нечего, хлеб будет только утром.
Слепой поднялся, перешел к другому краю матраца. Пощупал ящичек, куда убирал свою пайку. Открыл, взял последний ломоть. Потом снова сел и достал из кармана нож. Я не сводил с него глаз. Движения его были неторопливыми, уверенными, столь выверенными, как если бы он видел себя так же хорошо, как я его. Он как будто распался надвое.
Открыл нож, разрезал хлеб на три части. Рене так и писал. Я не сводил глаз с трех кусков хлеба, с его ладоней, их закрывавших. Он ощупал их, чтобы как следует взвесить, оценить. И при этом молчал. Это было невыносимо. Чего он ждал? Щупал себе куски хлеба. Страшное зрелище.
Collapse )

Сергей Лебедев. Человек с планеты Колыма (окончание)

(начало здесь)

Было бы непростительной ошибкой воспринимать «Колымские рассказы», в первую очередь, как нехудожественное свидетельство очевидца, а саму литературную форму — рассказ — как следствие такого фактологического, документального подхода.
В лице Шаламова литература, сама муза Мельпомена оказались там, где, казалось бы, никакое писательство невозможно; но парадоксальным образом Шаламов, постулировавший смерть классической литературы, ее непригодность для описания жесточайших опытов ХХ века, на самом деле раздвинул границы письма, привел его к новому единству формы и содержания; шаламовская художественность — в самой архитектонике письма, она возникает не в содержании, а в ритме, соотношении частей и целого, сказанного — и не сказанного; архаичная и абсолютно модернистская одновременно, она соответствует сущности лагеря как явления: модернистского проекта, отбрасывающего человека в древность, в темную архаику, в антицивилизацию.
Великое мастерство Шаламова — в том, что о колымском лагере нельзя написать роман; и дело не столько в том, что роман предполагает длительность жизней, которой нет, сколько в том, что роман строится на определенной плотности, связности существования, его плоть — взаимообусловленность бытия, разворачивающаяся во времени; в колымском лагере, в хаосе умирающих одиночек, роман был бы ложью, литературной натяжкой.
Да и самой авторской способности примечать, запечатлевать — только на вдох, на рассказ, на один след. У героя «Одного дня Ивана Денисовича» были другие дни и еще будут; у героев Шаламова стерты и прошлое, и будущее, всякий день — последний; спор Шаламова и Солженицына о лагерной прозе вырастает в том числе и из этой разности временных измерений.
Collapse )

Шаламов как истина о человечности в последней инстанции

Статья опубликована в культурологическом журнале «Опустошитель», №22, Хронос, Москва, июль 2017. Электронная версия - на сайте издательства Опустошитель Инверсия культуры.
Эпатажная трепотня в основном.
В качестве приложения - статья Максима Горюнова "Шаламов. Критика антропологии (не)насилия".

_________


Максим Горюнов, Жюли Реше

Иди и смотри

Говоря о советских войсках, вступивших в Восточную Пруссию, военный корреспондент Наталья Гессе, вспоминала: «Русские солдаты насиловали всех немок в возрасте от 8 до 80. Это была армия насильников»1. Многие немки, не имея возможности спрятаться или сбежать, просили их убить или сами убивали себя и своих дочерей.
С приходом советских войск насилие ни на секунду не прекратилось. Изменился только список жертв: на месте евреев, цыган и славян оказались немцы и прибалты. Разница в насилии была сугубо инструментальная — советские войска, если верить Гессе, действовали архаичнее. Суть осталась той же.
Когда мы говорим об освобождении Европы от фашизма, мы упускаем из виду, что именно эта реальность и была предельным выражением освободительного наступления: победившая сторона обновляла список жертв, считая его более справедливым.
Вообще, любой победитель — это новый список жертв, оправданный списком жертв проигравшего. Советские войска преследовали немцев, ссылаясь на преследование немцами советских людей. Немцы, до того, как усилиями союзников Германия была обращена в пепел, ссылались на якобы имевшее место преследование со стороны евреев.
Признав это, нам не уйти от вопроса о том, что же такое на самом деле человек, если борьба против насилия оборачивается насилием, которое также оборачивается насилием и так до бесконечности?
Collapse )

Евгений Полищук. Человек и Бог в "Колымских рассказах" Варлама Шаламова (окончание)

(начало здесь)

Однако бесстрастие, достигаемое лагерными зеками, мало походило на то бесстрастие, к которому стремились аскеты всех времен и народов. Последним казалось, что, когда они освободятся от чувств - этих своих преходящих состояний, в душе останется самое главное, центральное и высокое. Увы, на личном опыте колымские аскеты-невольники убедились в обратном: последнее, что остается после отмирания всех чувств, - это ненависть и злоба. "Чувство злости — последнее чувство, с которым человек уходил в небытие" ("Сентенция"). "Все человеческие чувства — любовь, дружба, зависть, человеколюбие, милосердие, жажда славы, честность — ушли от нас с тем мясом, которого мы лишились за время своего продолжительного голодания. В том незначительном мышечном слое, что еще оставался на наших костях... размещалась только злоба — самое долговечное человеческое чувство" ("Сухим пайком"). Отсюда - постоянные ссоры и драки. "Тюремная ссора вспыхивает, как пожар в сухом лесу" ("Ожерелье княгини Гагариной"). "Когда потерял силы, когда ослабел - хочется драться неудержимо. Это чувство - задор ослабевшего человека - знакомо каждому заключенному, кто когда-нибудь голодал... Причин, чтобы ссора возникла, — бесконечное множество. Заключенного все раздражает: и начальство, и предстоящая работа, и холод, и тяжелый инструмент, и стоящий рядом товарищ. Арестант спорит с небом, с лопатой, с камнем и с тем живым, что находится рядом с ним. Малейший спор готов перерасти в кровавое сражение" ("Мой процесс").
Дружба? "Дружба не зарождается ни в нужде, ни в беде. Те "трудные" условия жизни, которые, как говорят нам сказки художественной литературы, являются обязательным условием возникновения дружбы, просто недостаточно трудны. Если беда и нужда сплотили, родили дружбу людей, - значит, это нужда - не крайняя и беда - не большая. Горе недостаточно остро и глубоко, если можно разделить его с друзьями. В настоящей нужде познается только своя собственная душевная и телесная крепость, определяются пределы своих "возможностей", физической выносливости и моральной силы" ("Сухим пайком").
Любовь? "...Те, кто был постарше, не позволил чувству любви вмешаться в будущее. Любовь была слишком дешевой ставкой в лагерной игре" ("Курсы").
Благородство? "Я думал: не буду играть в благородство, я не откажусь, я уеду, улечу. За мной семнадцать лет Колымы" ("Погоня за паровозным дымом").
Collapse )

Наталья Тищенко. Свобода и несвобода в литературе, порожденной ГУЛАГом (окончание)

(начало здесь)

2. Следующая составляющая знака «тюрьма» — «свобода» это социальные границы, которые только на первый взгляд кажутся очевидными и не требующими разъяснения: тюрьма — это социальное пространство, куда помещены индивиды, осужденные властью, свобода — это социальное пространство для индивидов, не совершавших действий, осуждаемых властью. Для дискурса рефлексивного характерно стирание, нивелирование социальных границ, но не по принципу утопического дискурса — все люди равны, — или либерального дискурса, предлагающего свою интерпретацию социального равенства. Нет, здесь совсем другая дискурсивная позиция. Тоталитарная власть, прерывая все социальные связи осужденных, создает одно тотальное пространство тюрьмы, в котором осужденный в буквальном смысле забывает любое проявление свободы, любую социальную практику, связанную не с тюремным миром, любую социальную роль, кроме роли индивида, лишенного всех социальных благ, прав, ответственности. Поэтому внешние социальные границы, отделяющие «тюрьму» от остального мира, мира «свободы» практически отсутствуют в рефлексивном дискурсе. Они лишь намечены образами, не имеющими отношение к тюремной, лагерной системе. Охрана и администрация, персонажи, обладающие статусом свободных людей, — это такие же сегменты тюремного мира как уголовные преступники. А вот образы детей, девушек, молодых женщин разрушают созданный властью тотальный характер тюремного пространства и намекают на возможное существование иного, давно забытого мира, который содержит не только иные эмоции и чувства, но и иные социальные роли и социальные статусы. Столкновение с этими образами всегда сопровождается сильнейшим эмоциональным потрясением, шоком, вызванным воспоминанием о существовании свободы как таковой, свободы действия, свободы желания:
«Деткомбинат — это тоже зона. С вахтой, с воротами, с бараками и колючей проволокой. Но на дверях обычных лагерных бараков неожиданные надписи. «Грудниковая группа». «Ползунковая». «Старшая»...В первые дни я попадаю в старшую. Это вдруг возвращает мне давно утраченную способность плакать. Уже больше трех лет сухое отчаяние выжигало глаза. А вот теперь (в июле сорокового) я сижу на низенькой скамейке в углу этого странного помещения и плачу. Плачу без остановки, вздыхая, как наша няня Фима, всхлипывая и сморкаясь по-деревенски. Это шок. Он-то и выводит меня из оцепенения последних месяцев. Да, это, несомненно, тюремно-лагерный барак. Но в нем пахнет теплой манной кашей и мокрыми штанишками. Чья-то дикая фантазия соединила все атрибуты тюремного мира с тем простым, человечным и трогательно-повседневным, что осталось за чертой досягаемости, что казалось уже просто сновидением»16.
Collapse )

Письмо Шаламова Людмиле Гусятинской, март 1974

Одно незамеченное и не вошедшее в собрание сочинений Шаламова письмо, опубликованное в майском номере журнала Знамя, 1993. В примечании И. Сиротинской сказано: "Гусятинский Александр Ильич, сослуживец В.Т. Шаламова по журналу "За промышленные кадры", где Шаламов сотрудничал в 1934-1937 гг. Людмила Борисовна - его жена, Игорь - сын".
В следственном деле Шаламова есть протокол допроса заместителя редактора журнала "За промышленные кадры" Николая Ильича Гусятинского от 15 апреля 1937 года, который в том же протоколе назван Александром Ильичем, а ниже - А.И. Гусятинским. "Состав семьи: жена Людмила Борисовна Гусятинская, корректор, сын Игорь, 8 лет". Был ли он репрессирован (допрашивался как свидетель) и какова его дальнейшая судьба, мне неизвестно и из письма Шаламова непонятно. Письмо Людмилы Гусятинской не опубликовано.
Любопытно упоминание "подслушивающих устройств" - как видно, Шаламов не обманывался новообретенным званием "советского писателя" - и правильно, учитывая "несанкционированные обыски" его комнаты.

___________


В. Т. Шаламов — Л. Б. Гусятинской

                    Москва, 6 марта 1974 г.

Дорогая Людмила Борисовна, спасибо Вам за Ваше милое письмо. Я также, как и Вы, все помню и хочу встретиться с Вами в любой день и час, чтобы возобновить нашу старую дружбу. Но сначала об Игоре. Известие об инфаркте приводит меня просто в трепет. Тем более, что сердце Игоря в его руках, зависит от его режима, от постоянной небольшой, но чисто физической нагрузки, ежедневной, ибо за ночь пульс падает до сорока ударов и компенсировать этот ущерб надо днем. Два года назад в Рязани внезапно умер мой сокурсник по университету [Яков Гродзенский], лежал, лежал, двинулся и умер. Он не хотел думать о том, что нагрузка на сердце должна быть постоянной, против воли, без единого пропуска. Бегать трусцой тут не надо, а ходить, хоть час в день,— обязательно. Чем старше, тем эти требования жестче. Режим, питание имеют свое значение, но главное — это сердце, сердце, чтобы не ослабело от отдыха сердце, от отдыха сердце только слабеет. Прошу прощения за экскурсию в медицину — профессия требует.
Collapse )