Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

ВАРЛАМ ТИХОНОВИЧ ШАЛАМОВ (1907-1982)

Инстинкт самосохранения культуры

Есть обстоятельство, которое делает Шаламова исключительным явлением в писательском мире. Может быть, мой кругозор недостаточно широк, но аналогий не нахожу.
Все прижизненное литературное бытование Шаламова-прозаика шло за пределами страны проживания, по большей части в иноязычной среде и - по большей части - без всякого участия автора, лишенного за "железным занавесом" возможности влиять на свою литературную судьбу. При жизни Шаламова за рубежом вышло тринадцать сборников его прозы на семи языках, из которых только один, и то на французском, которого он не знал, увидел свет непосредственно по его инициативе. Более 110 рассказов и публицистических текстов на восьми языках были напечатаны в разного рода периодике и антологиях, но к нему эти издания, за исключением двух известных мне случаев, не попадали. О его книгах писали ведущие журналы и газеты мира - "Шпигель", "Ньюсуик", нью-йоркское "Книжное обозрение", "Монд", "Фигаро", "Стампа", "Гардиан", "Лос-Анжелес таймс" и т.д., - при том, что сам он имел к этому почти такое же отношение, как в бытность на Колыме. С его книгами полемизировали или солидаризовались такие крупные - и, что важно, имеющие сопоставимый лагерный опыт - фигуры как Примо Леви, Густав Герлинг-Грудзинский, Александр Солженицын, Хорхе Семпрун, но никакого публичного участия в этой полемике он не принимал, да и не мог принимать. На ум приходит только Гомбрович, двадцать пять лет проживший в Аргентине, в испаноязычной среде, писавший на польском и печатавшийся в парижском журнале, но этим сходство и ограничивается - при всей географической отдаленности Гомбрович поддерживал тесные связи с издателем и всегда был в курсе происходящего.
"Колымские рассказы" вышли из-под пера современника, их не облагораживала почтенная патина старины, они не были плодом деятельности какого-то вымершего, но обильно плодоносившего литературного направления, исследование и реконструкция которого входят в круг занятий академической науки, представляющей умершего автора на суде времени, выступающей в его защиту в качестве авторитетного эксперта и своего рода литературного агента. За "Колымскими рассказами" не стояла ни одна институция, кровно заинтересованная в продвижении автора, многие его книги выходили с искаженной фамилией.
К чему я это все говорю? К тому, что случай Шаламова - это химически чистый образец бытования литературного текста как такового, некая "Мария Селеста", дрейфующая без экипажа и порта назначения в жестоких водах мирового литературного процесса, в которых она обречена сгинуть. Какого рода культурные механизмы действуют в таких, вернее, в таком случае? Нет ли у культуры какой-то встроенной программы, которая в отсутствие автора, но в присутствии великого бесхозного текста начинает работать как бы сама по себе, не позволяя своему детищу кануть в забвение, храня его для будущего читателя, которому все равно, каким путем доходят до него книги? Нет ли здесь ответа на радикальное сомнение Шаламова, выраженное в письме Шрейдеру: "Вам надо знать хорошо - прочувствовать всячески, а не только продумать, что стихи - это дар Дьявола, а не Бога ... Антихрист-то и обещал воздаяние на небе, творческое удовлетворение на Земле ... В стихах нет правды, нет жизненной необходимости!"?
Хотя, конечно, во многом Шаламов прав - до личных трагедий художника музам дела нет.


__________


Варлам Шаламов. «У Флора и Лавра. Избранная проза», сборник, 2013, составитель Дмитрий Нич, PDF

Дмитрий Нич, «Московский рассказ. Жизнеописание Варлама Шаламова, 1960-80-е годы», 2011, PDF

Дмитрий Нич, «Конспект послелагерной биографии Варлама Шаламова. Библиография : тамиздат 1966-1988», 2020, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников», сборник, издание пятое, дополненное, 2014, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников. Материалы к биографии. Дополнительный том», сборник, издание второе, дополненное, 2016, PDF

Валерий Петроченков, «Уроки Варлама Шаламова»

«Варлам Шаламов. Серая зона». Дмитрий Нич - Сергей Бондаренко, беседа на сайте «Уроки истории. XX век»

Джон Глэд, "Поэт Колымы", статья в газете The Washington Post от августа 1982 года

Европеец


__________


НАВИГАТОР ПО БЛОГУ

"На случай моей внезапной смерти...", 4 апреля 1969 года

В монографии И. Некрасовой "Судьба и творчество Варлама Шаламова", изд. СГПУ, Самара, 2003, приведен загадочный документ, хранящийся в архиве Шаламова в РГАЛИ (ф. №2596, оп. №3, ед. хр. 368, лист 70). "На случай моей внезапной смерти. Я не успел переделать, переписать мое завещание. Все мое наследство, в том числе и авторское право, я завещаю Сиротинской Ирине Павловне. Москва, 4 апреля 1969 г. Шаламов Варлам Тихонович". Фотокопия взята из итальянской брюшюры "VARLAM ŠALAMOV: VIVERE  O  SCRIVERE", 2015.





Поскольку в известных на сегодняшний день обстоятельствах о появлении этого скоропалительного завещания можно только гадать, изложу свои соображения.
Заявление в кратчайшим виде содержит два пункта:
- опасения по поводу внезапной смерти
- завещание имущества включая авторские права И.П. Сиротинской.
Но какое у Шаламова могло быть имущество? Шкаф? Книги? Шекспировская кровать? Сбережения? Он не мог позволить себе пройти частным образом обследование у отоларинголога. Конечно, он не бедствовал, но, в принципе, что зарабатывал, то и проживал. Источником дохода в перспективе могли быть только авторские права, поэтому они и выделены из "наследства", не заслуживающего детализации. Но права на что? На три тоненьких книжки стихов, которые никто не собирался переиздавать, да и издавали-то только для того, чтобы держать на привязи? Однако мыслил Шаламов верно. В перспективе его авторские права могли принести большой, огромный доход. В общем, так и случилось. Сиротинская где-то говорила, что "Варлам меня кормит" - не ручаюсь за точность цитаты, неохота искать, но за точность смысла ручаюсь. Причем "кормят" не советские и постсоветские публикации "Колымских рассказов", а заграничные издания. Шаламов знал цену своим авторским правам, хотя и ошибся в сроках. В таком случае, "авторское право" на что? Ну, понятно, на что - на пять готовых к тому времени томов "Колымских рассказов", двухтомник "Колымских тетрадей", которые он, несомненно, тоже ценил, "Осколки двадцатых годов", переписку с Пастернаком, Надеждой Мандельштам, Солженицыным и т.д. Но только ненормальный мог в 1969 году рассчитывать на публикацию "Колымских рассказов" в СССР - вторжение в Чехословакию поставило кляксу на последних послаблениях "оттепели". "Колымские рассказы" могли быть изданы только на Западе, к чему Шаламов приложил немалые усилия. Стало быть, речь в завещании идет об авторских правах на заграничные издания, и не в конце века, до которого еще бесконечность и нет никаких оснований думать, что что-нибудь изменится, а в ближайшие годы.
Collapse )

Виктор Олейник. "В.Т. Шаламов. Талант. Судьба. Подвиг", 2007

Статья, написанная к столетию со дня рождения Варлама Шаламова. Напечатана в сентябрьском номере журнала "Нева" за 2007 год. Электронная версия - на сайте Журнальный зал.

__________


В. Т. Шаламов. Талант. Судьба. Подвиг

"Холод так страшен, что может восприниматься при любой температуре, Колыма в моей душе в любой жаре".
В. Шаламов

"Видела дом, далекий от солнца,
на Береге Мертвых, дверью на север;
падали капли яда сквозь дымник,
из змей живых сплетен этот дом".

Старшая Эдда. Прорицание Вельвы

Медленно, грузно наползает на площадь многотысячная толпа, расцвеченная флагами и ощетинившаяся бесчисленными портретами Вождя. Небывало торжественно отмечается очередная полукруглая дата со дня рождения Сталина. Льются хвалебные речи, благоговейно возлагаются венки, много и с подъемом говорится о гигантской и все возрастающей фигуре Сталина, о его «выдающихся» организаторских способностях, «полководческом таланте», о «неизмеримом» вкладе в победу над фашизмом. Сравнивают его по мощи и размаху деяний с титанами эпохи Возрождения. В «Правде» печатается большая восторженная статья Зюганова о Сталине, и лишь вскользь и нехотя упоминается в ней о репрессиях. Лояльное и уважительное отношение к «отцу всех народов» не скрывается в официальных кругах и в официальной прессе. Книжные прилавки пестрят бестселлерами о генералиссимусе и его окружении. Муссируется вопрос о восстановлении памятников Сталину и переименовании Волгограда в Сталинград. В общественное сознание постепенно и упорно внедряется мысль, что Сталин и сталинизм не зловещие символы поразившего страну социального безумия, а вполне терпимое и даже необходимое для России явление.

Collapse )

Михаил Малышев. "Десятый круг ада"

Статья опубликована в посвященном гуманитарным исследованиям электронном журнале "Софияполис", №1, 2021. С сайта журнала.

__________


Десятый круг ада

Варлам Тихонович Шаламов (1907-1982) занимает особое место в мартирологе русской культуры не потому, что провел двадцать лет в концлагере и в полной мере сумел выразить в своей скупой и лаконичной прозе ужасную правду об адском эксперименте сталинского тоталитаризма, но также и потому, что обнаружил антропологическую границу, отделяющую человека от недочеловека. Рассказы Шаламова - это своеобразная пытка читательского сознания, водимого писателем по кругам колымского ада; но в отличие от дантовского ада - чисто ментальной конструкции, сотворенной поэтической фантазией итальянского автора, - в них почти нет метафор, аллегорий или ссылок на потаенный эзотерический смысл. Проза Шаламова - это род мемуаров, воспроизводящих с дотошной скрупулезностью протокола голые факты и только. Но эти последние настолько жестоки и бесчеловечны, что в сознании читателя невольно возникает сомнение в их достоверности. Русский писатель не пытается ни преуменьшить неумолимую жестокость правды, ни сгладить суровую беспощадность той эпохи, которую уготовила ему судьба. Он принадлежит к тому редкому художественному типу, который не признает принципа имманентной недостаточности реальности и не ставит своей целью как-то дополнить или приукрасить ее в своем воображении. Для него реальность - это высшая инстанция художественного суждения, не позволяющая держаться вдали от нее или смягчить суровую правду ее приговора.
Как никто другой современный художник, Шаламов "жестокий" писатель, но он жесток потому, что сама жизнь в концлагере - предмет его повествования - это обнаруженная кровоточащая плоть, лишенная каких- либо украшений, свойственных человеческому существованию в более или менее естественных и нормальных условиях. Сам художественный язык писателя - простой, сухой, без всякого намека на изыск - соответствует тем ощущениям, которые он испытал во время своих скитаний по кругам колымского ада. Двадцать лет спустя после своего возвращения с Колымы Шаламов сетовал на то, что богатство языка может обернуться невольным искажением инстинктивно-примитивного жизнечувствия, которое было навязано ему жестокой эпохой. "Ни разу я в эти годы не восхитился пейзажем ..., ни разу я не нашел в себе силы для энергичного возмущения. Я думал обо всем покорно и тупо. Эта нравственная и духовная тупость имела одну хорошую сторону - я не боялся смерти и спокойно думал о ней. Больше, чем мысль о смерти, меня занимала мысль об обеде, о холоде, о тяжести работы ... Как вернуть себя в это состояние и каким языком об этом рассказать?" (3, 38-39).
Collapse )

По поводу второго ареста Шаламова, январь 1937

Как-то не вникал до сих пор в обстоятельства второго ареста Варлама Шаламова. Вроде бы и так примерно все ясно. Шаламов пишет, что донес на него брат жены, Борис Гудзь. Ну донес - и донес, чего еще ожидать от такой швали как Борис Гудзь. С другой стороны, подозрительное противоречие - Шаламов сам рассказывает, как под нажимом жены и шурина написал превентивное письмецо в НКВД с отречением от своего троцкистского прошлого, а такого письмеца в качестве основания для ареста вполне достаточно.
Решил все-таки посмотреть, какова вероятность того, что донес Борис Гудзь. Со свидетельствами Шаламова нужно быть осторожным - например, третий срок (1943) он получил не за Бунина, как с его слов всюду писали и до сих пор пишут, а ни за что, просто потому, что пришла пора дать ему новый срок, а обвинение состряпать несложно, однако Бунин тут ни при чем.
Самодонос Шаламова можно датировать приблизительно августом-сентябрем 1936 года, это канун Большого Террора перед падением наркома НКВД Генриха Ягоды, когда его приближенный Георгий Молчанов занимал пост начальника Секретно-политического отдела НКВД. Стоит добавить, что все это отборные палачи. По совету свояченицы Александры Гудзь Шаламов и отправил на его имя письмо с отречением от троцкизма: наивный - или лукаво-наивный считаясь с обстоятельствами - расчет на то, что повинную голову меч не сечет. Где-то в октябре-ноябре с приходом Ежова Молчанов был снят и переведен в Минск на должность наркома местного НКВД, а в начале марта следующего года арестован незадолго до ареста Ягоды.
Collapse )

Сергей Машкин. Человек-вещь в рассказе "Серафим"

Статья опубликована в сборнике "Филологические  этюды": вып. 24, ч. I-III, Саратовский государственный университет, 2021. Электронная версия - на сайте университета.

_________


Человек-вещь в рассказе В. Шаламова «Серафим»

Варлам Тихонович Шаламов ставил перед собой сложную задачу: «Колымские рассказы» должны были передать то, что чувствовал сам автор на протяжении долгих лет, проведенных в лагере. Для этого ему нужно было разработать новую форму документа, совмещающего в себе реальный опыт биографического писателя и художественное осмысление. И.В. Некрасова в монографии «Судьба и творчество Варлама Шаламова» во второй главе исследовала сущность явления документальной прозы. Пытаясь осмыслить механизм работы «Колымских рассказов», И.В. Некрасова пришла к нескольким выводам, один из которых: «Часто писатель трансформирует реальное событие ради художественной цельности произведения, ради удачной и верной детали» [Некрасова 2003: 52]. Исследователь неслучайно отмечает особую роль детали в творчестве Варлама Шаламова. Самой распространенной деталью в «Колымских рассказах» является вещь в различных формах.
Обратимся также к одной из крупнейших в русском литературоведении работ, исследующих вещь и предмет. Александр Чудаков в своем исследовании «Слово - вещь - мир» высказал важное для понимания нашей работы положение: «Мир писателя, если его понимать не метафорически, а терминологически - как объясняющее вселенную законченное описание со своими внутренними законами, в число своих основных компонентов включает: а) предметы (природные и рукотворные), расселенные в художественном пространстве-времени и тем превращенные в художественные предметы...» [Чудаков 1992: 8]. Мы обращаем внимание на то, что автор работы роль предмета в поэтике художественного произведения оценивает как первичную. Более того, по мнению Александра Чудакова, изучение поэтики конкретного писателя, в первую очередь, устанавливает принципы и способы его описания предметов, героев и событий.
Collapse )

Анна Колдушко. «Травма неволи» при сталинизме (начало)

Статья опубликована в пермском научном журнале "Технологос", №3, 2019. Электронная версия - на сайте журнала.

_________


«Травма неволи» как вид социокультурной травмы в годы Большого террора (1930-е годы)

Социокультурная травма в условиях крупных социальных потрясений ХХ века представляет собой одно из актуальных направлений исследования в мультидисциплинарном поле. Методологические подходы к исследованию социокультурной травмы аккумулируются и взаимодополняются усилиями ученых в области психологии, истории, философии, социологии, культурологии. Базовые характеристики социокультурной травмы и подходы к ее изучению были определены в трудах П. Штомпки, Р. Мертона, Р. Айермана, Дж. Александера, Н.Дж. Смелзера, А. Ассман. Поскольку основной методологический инструментарий в целом разработан, новейшие исследования предполагают детализацию и углубленное изучение частных случаев социокультурной травмы.
В настоящее время внимание привлекают крупнейшие социальные потрясения ХХ века, среди которых малоисследованным аспектом социокультурной травмы являются массовые репрессии 1930-х годов в СССР. В связи с этим важно осмыслить основные дефиниции и охарактеризовать инструментарий исследования. Целью данной работы стало определение места «травмы неволи» в исторической памяти прошлого. В предлагаемой статье автор вводит в научный оборот новое понятие - «травма неволи», выявляя ее ключевые характеристики и встраивая данную дефиницию в уже имеющийся дискурс социокультурной травмы. В качестве методов исследования используется нарративный подход, позволяющий выявить в источниках субъективного характера некоторые закономерности, характеризующие симптоматику травмы неволи. Источниками исследования стали как письменные, так и устные исторические источники, преимущественно личного характера. В статье рассматриваются основные этапы формирования «травмы неволи» с акцентами на основных симптомах травмы: арест, пытки, стигматизация «з/к», тяжелое возвращение, попытки рефлексии «травмы неволи». В результате анализа источников автор приходит к выводу, что «травма неволи» в большинстве случаев осталась травмой субъективной, сопровождавшейся только индивидуальной рефлексией. Она не стала частью коллективной социокультурной травмы, на преодоление которой направляются усилия общества и государства.

Collapse )

Галина Гудзь в ссылке в Туркмении, 1939-1940

После ареста и отправки мужа на Колыму жена Шаламова Галина Гудзь вместе с трехлетней Леночкой Шаламовой была депортирована в Туркмению. В примечании к письму ее сестры Марии Гудзь наркому внутренних дел Ежову сказано, что после этого отчаянной челобитной Галина была переведена на поселение в Европейскую часть страны. Это неправда, во всяком случае, не в ближайшие годы. В архиве семьи Арштейн, тоже отбывавших ссылку в туркменском городке с замечательным названием Кагановическ, хранятся семейные фотографии, на которых запечатлена в том числе и Галина. О семье Арштейн можно узнать на сайте Открытый список. "Рувим Иосифович Арштейн.
После ареста Рувима Иосифовича жена и сын были высланы в Туркмению, в Чарджоу [не совсем в Чарджоу - в поселок Старый Чарджуй, переименованный в Кагановическ, впоследствии Комсомольск, потом микрорайон Чарджоу], тогда Кагановическ, где отбывали ссылку вместе с женой и маленькой дочерью Шаламова. Сам Рувим Иосифович погиб в лагере или (возможно) был на самом деле расстрелян. Свидетельство о его смерти бабушка, Арштейн Клара Михайловна, получила в Кагановическе в ссылке"
.
Фотографии с сайта Государственного исторического музея.




Семья Арштейн, 1939. Галина - вторая справа


Collapse )

Эдвард Кондрен. "Там, где смерть страшила меньше всего", The Los Angeles Times, 1981

Рецензия на сборник Varlam Shalamov "Graphite", опубликованная в газете "Лос-Анжелес таймс" в ноябре 1981 года.
Эдвард Кондрен (Edward I Condren) - профессор, преподаватель английского языка и компаративистики Калифорнийского университета в Лос-Анжелесе.
Кондрен считает, что тематическая разбивка принижает труд Шаламова, через художественные детали прорывающийся к метафизике вселенского парадокса, и соотносит автора (или эпического нарратора) с Ишмаэлем из "Моби Дика", который спасается, чтобы поведать миру ужасную историю коммунистической авантюры. И средствами художника отомстить.

Edward I Condren. "Where death was the least terror", The Los Angeles Times, November 22, 1981, p. 345




Collapse )

Юрий Домбровский. "Наседка"

Наседка

Когда нам принесли бушлат,
И, оторвав на нем подкладку,
Мы отыскали в нем тетрадку,
Где были списки всех бригад,
Все происшествия в бараке, —
Все разговоры, споры, драки,
Всех тех, кого ты продал, гад!
Мы шесть билетиков загнули —
Был на седьмом поставлен крест.
Смерть протянула длинный перст
И ткнула в человечий улей...
Когда в бараке все заснули,
Мы встали, тапочки обули,
Нагнулись чуть не до земли
И в дальний угол поползли.
Collapse )