Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

ВАРЛАМ ТИХОНОВИЧ ШАЛАМОВ (1907-1982)

Инстинкт самосохранения культуры

Есть обстоятельство, которое делает Шаламова исключительным явлением в писательском мире. Может быть, мой кругозор недостаточно широк, но аналогий не нахожу.
Все прижизненное литературное бытование Шаламова-прозаика шло за пределами страны проживания, по большей части в иноязычной среде и - по большей части - без всякого участия автора, лишенного за "железным занавесом" возможности влиять на свою литературную судьбу. При жизни Шаламова за рубежом вышло тринадцать сборников его прозы на семи языках, из которых только один, и то на французском, которого он не знал, увидел свет непосредственно по его инициативе. Более 110 рассказов и публицистических текстов на восьми языках были напечатаны в разного рода периодике и антологиях, но к нему эти издания, за исключением двух известных мне случаев, не попадали. О его книгах писали ведущие журналы и газеты мира - "Шпигель", "Ньюсуик", нью-йоркское "Книжное обозрение", "Монд", "Фигаро", "Стампа", "Гардиан", "Лос-Анжелес таймс" и т.д., - при том, что сам он имел к этому почти такое же отношение, как в бытность на Колыме. С его книгами полемизировали или солидаризовались такие крупные - и, что важно, имеющие сопоставимый лагерный опыт - фигуры как Примо Леви, Густав Герлинг-Грудзинский, Александр Солженицын, Хорхе Семпрун, но никакого публичного участия в этой полемике он не принимал, да и не мог принимать. На ум приходит только Гомбрович, двадцать пять лет проживший в Аргентине, в испаноязычной среде, писавший на польском и печатавшийся в парижском журнале, но этим сходство и ограничивается - при всей географической отдаленности Гомбрович поддерживал тесные связи с издателем и всегда был в курсе происходящего.
"Колымские рассказы" вышли из-под пера современника, их не облагораживала почтенная патина старины, они не были плодом деятельности какого-то вымершего, но обильно плодоносившего литературного направления, исследование и реконструкция которого входят в круг занятий академической науки, представляющей умершего автора на суде времени, выступающей в его защиту в качестве авторитетного эксперта и своего рода литературного агента. За "Колымскими рассказами" не стояла ни одна институция, кровно заинтересованная в продвижении автора, многие его книги выходили с искаженной фамилией.
К чему я это все говорю? К тому, что случай Шаламова - это химически чистый образец бытования литературного текста как такового, некая "Мария Селеста", дрейфующая без экипажа и порта назначения в жестоких водах мирового литературного процесса, в которых она обречена сгинуть. Какого рода культурные механизмы действуют в таких, вернее, в таком случае? Нет ли у культуры какой-то встроенной программы, которая в отсутствие автора, но в присутствии великого бесхозного текста начинает работать как бы сама по себе, не позволяя своему детищу кануть в забвение, храня его для будущего читателя, которому все равно, каким путем доходят до него книги? Нет ли здесь ответа на радикальное сомнение Шаламова, выраженное в письме Шрейдеру: "Вам надо знать хорошо - прочувствовать всячески, а не только продумать, что стихи - это дар Дьявола, а не Бога ... Антихрист-то и обещал воздаяние на небе, творческое удовлетворение на Земле ... В стихах нет правды, нет жизненной необходимости!"?
Хотя, конечно, во многом Шаламов прав - до личных трагедий художника музам дела нет.


__________


Варлам Шаламов. «У Флора и Лавра. Избранная проза», сборник, 2013, составитель Дмитрий Нич, PDF

Дмитрий Нич, «Московский рассказ. Жизнеописание Варлама Шаламова, 1960-80-е годы», 2011, PDF

Дмитрий Нич, «Конспект послелагерной биографии Варлама Шаламова. Библиография : тамиздат 1966-1988», 2020, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников», сборник, издание пятое, дополненное, 2014, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников. Материалы к биографии. Дополнительный том», сборник, издание второе, дополненное, 2016, PDF

Валерий Петроченков, «Уроки Варлама Шаламова»

«Варлам Шаламов. Серая зона». Дмитрий Нич - Сергей Бондаренко, беседа на сайте «Уроки истории. XX век»

Джон Глэд, "Поэт Колымы", статья в газете The Washington Post от августа 1982 года

Европеец


__________


НАВИГАТОР ПО БЛОГУ

Сергей Машкин. Человек-вещь в рассказе "Серафим"

Статья опубликована в сборнике "Филологические  этюды": вып. 24, ч. I-III, Саратовский государственный университет, 2021. Электронная версия - на сайте университета.

_________


Человек-вещь в рассказе В. Шаламова «Серафим»

Варлам Тихонович Шаламов ставил перед собой сложную задачу: «Колымские рассказы» должны были передать то, что чувствовал сам автор на протяжении долгих лет, проведенных в лагере. Для этого ему нужно было разработать новую форму документа, совмещающего в себе реальный опыт биографического писателя и художественное осмысление. И.В. Некрасова в монографии «Судьба и творчество Варлама Шаламова» во второй главе исследовала сущность явления документальной прозы. Пытаясь осмыслить механизм работы «Колымских рассказов», И.В. Некрасова пришла к нескольким выводам, один из которых: «Часто писатель трансформирует реальное событие ради художественной цельности произведения, ради удачной и верной детали» [Некрасова 2003: 52]. Исследователь неслучайно отмечает особую роль детали в творчестве Варлама Шаламова. Самой распространенной деталью в «Колымских рассказах» является вещь в различных формах.
Обратимся также к одной из крупнейших в русском литературоведении работ, исследующих вещь и предмет. Александр Чудаков в своем исследовании «Слово - вещь - мир» высказал важное для понимания нашей работы положение: «Мир писателя, если его понимать не метафорически, а терминологически - как объясняющее вселенную законченное описание со своими внутренними законами, в число своих основных компонентов включает: а) предметы (природные и рукотворные), расселенные в художественном пространстве-времени и тем превращенные в художественные предметы...» [Чудаков 1992: 8]. Мы обращаем внимание на то, что автор работы роль предмета в поэтике художественного произведения оценивает как первичную. Более того, по мнению Александра Чудакова, изучение поэтики конкретного писателя, в первую очередь, устанавливает принципы и способы его описания предметов, героев и событий.
Collapse )

Анна Колдушко. «Травма неволи» при сталинизме (начало)

Статья опубликована в пермском научном журнале "Технологос", №3, 2019. Электронная версия - на сайте журнала.

_________


«Травма неволи» как вид социокультурной травмы в годы Большого террора (1930-е годы)

Социокультурная травма в условиях крупных социальных потрясений ХХ века представляет собой одно из актуальных направлений исследования в мультидисциплинарном поле. Методологические подходы к исследованию социокультурной травмы аккумулируются и взаимодополняются усилиями ученых в области психологии, истории, философии, социологии, культурологии. Базовые характеристики социокультурной травмы и подходы к ее изучению были определены в трудах П. Штомпки, Р. Мертона, Р. Айермана, Дж. Александера, Н.Дж. Смелзера, А. Ассман. Поскольку основной методологический инструментарий в целом разработан, новейшие исследования предполагают детализацию и углубленное изучение частных случаев социокультурной травмы.
В настоящее время внимание привлекают крупнейшие социальные потрясения ХХ века, среди которых малоисследованным аспектом социокультурной травмы являются массовые репрессии 1930-х годов в СССР. В связи с этим важно осмыслить основные дефиниции и охарактеризовать инструментарий исследования. Целью данной работы стало определение места «травмы неволи» в исторической памяти прошлого. В предлагаемой статье автор вводит в научный оборот новое понятие - «травма неволи», выявляя ее ключевые характеристики и встраивая данную дефиницию в уже имеющийся дискурс социокультурной травмы. В качестве методов исследования используется нарративный подход, позволяющий выявить в источниках субъективного характера некоторые закономерности, характеризующие симптоматику травмы неволи. Источниками исследования стали как письменные, так и устные исторические источники, преимущественно личного характера. В статье рассматриваются основные этапы формирования «травмы неволи» с акцентами на основных симптомах травмы: арест, пытки, стигматизация «з/к», тяжелое возвращение, попытки рефлексии «травмы неволи». В результате анализа источников автор приходит к выводу, что «травма неволи» в большинстве случаев осталась травмой субъективной, сопровождавшейся только индивидуальной рефлексией. Она не стала частью коллективной социокультурной травмы, на преодоление которой направляются усилия общества и государства.

Collapse )

Галина Гудзь в ссылке в Туркмении, 1939-1940

После ареста и отправки мужа на Колыму жена Шаламова Галина Гудзь вместе с трехлетней Леночкой Шаламовой была депортирована в Туркмению. В примечании к письму ее сестры Марии Гудзь наркому внутренних дел Ежову сказано, что после этого отчаянной челобитной Галина была переведена на поселение в Европейскую часть страны. Это неправда, во всяком случае, не в ближайшие годы. В архиве семьи Арштейн, тоже отбывавших ссылку в туркменском городке с замечательным названием Кагановическ, хранятся семейные фотографии, на которых запечатлена в том числе и Галина. О семье Арштейн можно узнать на сайте Открытый список. "Рувим Иосифович Арштейн.
После ареста Рувима Иосифовича жена и сын были высланы в Туркмению, в Чарджоу [не совсем в Чарджоу - в поселок Старый Чарджуй, переименованный в Кагановическ, впоследствии Комсомольск, потом микрорайон Чарджоу], тогда Кагановическ, где отбывали ссылку вместе с женой и маленькой дочерью Шаламова. Сам Рувим Иосифович погиб в лагере или (возможно) был на самом деле расстрелян. Свидетельство о его смерти бабушка, Арштейн Клара Михайловна, получила в Кагановическе в ссылке"
.
Фотографии с сайта Государственного исторического музея.




Семья Арштейн, 1939. Галина - вторая справа


Collapse )

Эдвард Кондрен. "Там, где смерть страшила меньше всего", The Los Angeles Times, 1981

Рецензия на сборник Varlam Shalamov "Graphite", опубликованная в газете "Лос-Анжелес таймс" в ноябре 1981 года.
Эдвард Кондрен (Edward I Condren) - профессор, преподаватель английского языка и компаративистики Калифорнийского университета в Лос-Анжелесе.
Кондрен считает, что тематическая разбивка принижает труд Шаламова, через художественные детали прорывающийся к метафизике вселенского парадокса, и соотносит автора (или эпического нарратора) с Ишмаэлем из "Моби Дика", который спасается, чтобы поведать миру ужасную историю коммунистической авантюры. И средствами художника отомстить.

Edward I Condren. "Where death was the least terror", The Los Angeles Times, November 22, 1981, p. 345




Collapse )

Юрий Домбровский. "Наседка"

Наседка

Когда нам принесли бушлат,
И, оторвав на нем подкладку,
Мы отыскали в нем тетрадку,
Где были списки всех бригад,
Все происшествия в бараке, —
Все разговоры, споры, драки,
Всех тех, кого ты продал, гад!
Мы шесть билетиков загнули —
Был на седьмом поставлен крест.
Смерть протянула длинный перст
И ткнула в человечий улей...
Когда в бараке все заснули,
Мы встали, тапочки обули,
Нагнулись чуть не до земли
И в дальний угол поползли.
Collapse )

Робер Антельм. "Хлеб" (окончание)

(начало здесь)

В это же декабрьское воскресенье я пошел в Revier повидать знакомого, который был болен. Revier не где-нибудь, а в глубине собора. Мы отгорожены от амбулатории тонкой перегородкой. Это самая холодная часть здания. Ледяной воздух идет через пустые витражные проемы, которые наспех заделаны толем.
Тут стоит дюжина двухъярусных коек, больные, как и мы, лежат по двое на матраце, каждый заворачивается в свое одеяло. По большей части это итальянцы, только что прибывшие из Дахау. Есть и французы. В основном легочники. Для всех одно лекарство – аспирин; кому-то еще прикладывают разогретый на кухне камень или кирпич.
Кровати стоят вплотную, едва проберешься. Угол освещен слабым светом, под ногами бугрится сырая земля, пола нет.
Один итальянец вытянул худые руки поверх одеяла, у него сильный жар, лоб блестит от пота. На вытянутом лезвии лица, кожа которого обтягивает кости, чернеет запущенная борода, род полуоткрыт, челюсть отвисла, горят неподвижные широко раскрытые глаза. Время от времени он что-то бормочет. Тело в одиночку борется с горячкой. Ничего нельзя сделать. Остается только смотреть, как она доделывает свое дело. Ничего нельзя сделать, но и стоять вот так тоже нельзя. Как будто стоишь и смотришь, как тонет человек. Многие бредят, мечутся на койках. Товарищ, что служит санитаром, пытается их успокоить. Что-то тихо говорит. Большего он сделать не может. Он понимает, что почти все вот так и умрут, перед ним. Он помогает им сходить помочиться; он не одергивает их, если они начинают ругаться, но они редко ругаются. Иногда даже отдают ему свой хлеб. Благодаря хлебу легочников и умирающих, у него чуть покруглее лицо, чем у тех, кто работает.
Collapse )

Сергей Лебедев. Человек с планеты Колыма (окончание)

(начало здесь)

Было бы непростительной ошибкой воспринимать «Колымские рассказы», в первую очередь, как нехудожественное свидетельство очевидца, а саму литературную форму — рассказ — как следствие такого фактологического, документального подхода.
В лице Шаламова литература, сама муза Мельпомена оказались там, где, казалось бы, никакое писательство невозможно; но парадоксальным образом Шаламов, постулировавший смерть классической литературы, ее непригодность для описания жесточайших опытов ХХ века, на самом деле раздвинул границы письма, привел его к новому единству формы и содержания; шаламовская художественность — в самой архитектонике письма, она возникает не в содержании, а в ритме, соотношении частей и целого, сказанного — и не сказанного; архаичная и абсолютно модернистская одновременно, она соответствует сущности лагеря как явления: модернистского проекта, отбрасывающего человека в древность, в темную архаику, в антицивилизацию.
Великое мастерство Шаламова — в том, что о колымском лагере нельзя написать роман; и дело не столько в том, что роман предполагает длительность жизней, которой нет, сколько в том, что роман строится на определенной плотности, связности существования, его плоть — взаимообусловленность бытия, разворачивающаяся во времени; в колымском лагере, в хаосе умирающих одиночек, роман был бы ложью, литературной натяжкой.
Да и самой авторской способности примечать, запечатлевать — только на вдох, на рассказ, на один след. У героя «Одного дня Ивана Денисовича» были другие дни и еще будут; у героев Шаламова стерты и прошлое, и будущее, всякий день — последний; спор Шаламова и Солженицына о лагерной прозе вырастает в том числе и из этой разности временных измерений.
Collapse )

Со Сан Гук. "Хронотоп шаламовской Сибири" (окончание)

(начало здесь)

Хочется обратить внимание на еще другую ипостась Колымы. На Колыме общее понятие человеческой жизни или сути человека больше не имеет никакого значения. Францишек Апанович отмечает, что в лагере царствует физическая сила, а не доблесть, отвага, знания, умение, талант, нравственное совершенство. Лагерь создан обществом, которое поверило силе и, обожествив ее (Шаламов показывает, что это касается всяких тоталитарных систем, как советской, так и нацистской, и любых других, основанных на насилии, т.е. воздействии посредством физической силы), само стало жертвой силы.28 Доказательство этого утверждения легко найти в “Колымских рассказах”: “И я понял самое главное, что человек стал человеком не потому, что он божье созданье, и не потому, что у него удивительный большой палец на каждой руке. А потому, что был он физически крепче, выносливее всех животных, а позднее потому, что заставил свое духовное начало успешно служить началу физическому” (I, 28). В типичных образных сравнениях “Он силен, как бык” и “Она здорова, как лошадь” содержится предположение, что бык или лошадь, т.е. животное здоровее и крепче человека, но Шаламов говорит, что на Колыме существует противоположное понятие. Так называемый “Иван Иванович” в лагерях употребляется с негативной коннотацией.
Интересно заметить, что существует противоположная ипостась Колымы: для Шаламова было очень важно осознание того, что лагерь — мироподобен. В нем нет ничего, чего не было в советском обществе на воле: ни в его социальном устройстве, ни в его духовной атмосфере. Различие лишь в степени висящих над человеком угроз и промежутке времени, в течение которого удается о них не думать.29 То, что Шрейдер говорит — степени разные. Всякий топос, какой-нибудь одинаковый, по мнению Шрейдера, поскольку там живет человек, имеет смысл, потому что человек создает общество в любом топосе, где можно найти общие черты человеческой жизни, несмотря на то, что это общество на воле или это в лагерях. Францишек Апанович и Ю. Шрейдер противоречиво определяют характер лагерей. Эта противоречивость характерна для шаламовской поэтики, так как Шаламов увидел суть человечности, являющейся в сущности противоречивой.

Collapse )