Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

ВАРЛАМ ТИХОНОВИЧ ШАЛАМОВ (1907-1982)

Инстинкт самосохранения культуры

Есть обстоятельство, которое делает Шаламова исключительным явлением в писательском мире. Может быть, мой кругозор недостаточно широк, но аналогий не нахожу.
Все прижизненное литературное бытование Шаламова-прозаика шло за пределами страны проживания, по большей части в иноязычной среде и - по большей части - без всякого участия автора, лишенного за "железным занавесом" возможности влиять на свою литературную судьбу. При жизни Шаламова за рубежом вышло тринадцать сборников его прозы на семи языках, из которых только один, и то на французском, которого он не знал, увидел свет непосредственно по его инициативе. Более 110 рассказов и публицистических текстов на восьми языках были напечатаны в разного рода периодике и антологиях, но к нему эти издания, за исключением двух известных мне случаев, не попадали. О его книгах писали ведущие журналы и газеты мира - "Шпигель", "Ньюсуик", нью-йоркское "Книжное обозрение", "Монд", "Фигаро", "Стампа", "Гардиан", "Лос-Анжелес таймс" и т.д., - при том, что сам он имел к этому почти такое же отношение, как в бытность на Колыме. С его книгами полемизировали или солидаризовались такие крупные - и, что важно, имеющие сопоставимый лагерный опыт - фигуры как Примо Леви, Густав Герлинг-Грудзинский, Александр Солженицын, Хорхе Семпрун, но никакого публичного участия в этой полемике он не принимал, да и не мог принимать. На ум приходит только Гомбрович, двадцать пять лет проживший в Аргентине, в испаноязычной среде, писавший на польском и печатавшийся в парижском журнале, но этим сходство и ограничивается - при всей географической отдаленности Гомбрович поддерживал тесные связи с издателем и всегда был в курсе происходящего.
"Колымские рассказы" вышли из-под пера современника, их не облагораживала почтенная патина старины, они не были плодом деятельности какого-то вымершего, но обильно плодоносившего литературного направления, исследование и реконструкция которого входят в круг занятий академической науки, представляющей умершего автора на суде времени, выступающей в его защиту в качестве авторитетного эксперта и своего рода литературного агента. За "Колымскими рассказами" не стояла ни одна институция, кровно заинтересованная в продвижении автора, многие его книги выходили с искаженной фамилией.
К чему я это все говорю? К тому, что случай Шаламова - это химически чистый образец бытования литературного текста как такового, некая "Мария Селеста", дрейфующая без экипажа и порта назначения в жестоких водах мирового литературного процесса, в которых она обречена сгинуть. Какого рода культурные механизмы действуют в таких, вернее, в таком случае? Нет ли у культуры какой-то встроенной программы, которая в отсутствие автора, но в присутствии великого бесхозного текста начинает работать как бы сама по себе, не позволяя своему детищу кануть в забвение, храня его для будущего читателя, которому все равно, каким путем доходят до него книги? Нет ли здесь ответа на радикальное сомнение Шаламова, выраженное в письме Шрейдеру: "Вам надо знать хорошо - прочувствовать всячески, а не только продумать, что стихи - это дар Дьявола, а не Бога ... Антихрист-то и обещал воздаяние на небе, творческое удовлетворение на Земле ... В стихах нет правды, нет жизненной необходимости!"?
Хотя, конечно, во многом Шаламов прав - до личных трагедий художника музам дела нет.


__________


Варлам Шаламов. «У Флора и Лавра. Избранная проза», сборник, 2013, составитель Дмитрий Нич, PDF

Дмитрий Нич, «Московский рассказ. Жизнеописание Варлама Шаламова, 1960-80-е годы», 2011, PDF

Дмитрий Нич, «Конспект послелагерной биографии Варлама Шаламова», 2017, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников», сборник, издание пятое, дополненное, 2014, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников. Материалы к биографии. Дополнительный том», сборник, издание второе, дополненное, 2016, PDF

Валерий Петроченков, «Уроки Варлама Шаламова»

«Варлам Шаламов. Серая зона». Дмитрий Нич - Сергей Бондаренко, беседа на сайте «Уроки истории. XX век»

Джон Глэд, "Поэт Колымы", статья в газете The Washington Post от августа 1982 года

Европеец


__________


НАВИГАТОР ПО БЛОГУ

Юлий Шрейдер. Шаламов и вопрос совести

Отрывок из книги Юлия Шрейдера, "Лекции по этике" — М.: МИРОС, 1994. В основе книги лежит курс лекций, "которые автор три года подряд читал студентам I курса Московского колледжа католической теологии им. св. Фомы Аквинского", иначе говоря, в первые годы настоящего знакомства советского/российского читателя с творчеством Варлама Шаламова.
Электронная версия - на сайте Сибирского государственного автомобильно-дорожного университета.





Остановимся еще на проблеме «чистой  с о в е с т и». Если совесть у человека чиста, то это редко свидетельствует о моральном благополучии. Это значит попросту, что совесть молчит, не видит нарушений. Фактически это признак отсутствия работы совести, ее омертвение, т. е. бессовестность. Быть совестливым и иметь «чистую совесть» — понятия противоположные. Дело в том, что чем сильнее в человеке развита совесть, чем она чувствительнее, тем сильнее ее укоры. Известно, что люди с наиболее высокой моралью никогда не имели того, что свойственно обычным грешным людям, — «чистой совести». Есть хороший шуточный вопрос: «Какое чудо не в состоянии совершить ни один святой?» Ответ таков: «Он не в состоянии ощутить свою святость». Именно святым присуще наиболее острое ощущение собственной греховности, ибо их совесть имеет очень низкий порог чувствительности, т. е. их моральная внимательность к себе очень велика, а стыдливость высоко развита.
Collapse )

Иерей Игорь Дюкарев, лекция о Варламе Шаламове, Калининград, 20 августа

Лекция Духовно-просветительского центра Калининградской епархии

20 августа (четверг), 18:30, иерей Игорь Дюкарев
Судьбы русской литературы. «Варлам Шаламов: всё или ничего»


Место проведения: Выставочный центр, пл. Победы, 2
Время начала: 18:30
Вход свободный


Екатерина Суровцева. "Прокуратор Иудеи" у Анатоля Франса и Варлама Шаламова

Статья опубликована в журнале "Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук", издательство Науч.-информ. изд. центр и ред. журн. "Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук" (М.), № 6, 2009. Электронная версия - в библиотеке vivliophica.

__________


"Прокуратор Иудеи": А. Франс и В. Т. Шаламов

В 1965 году В.Т. Шаламов пишет Г.Г. Демидову (это инженер, физик, персонаж рассказа Шаламова «Житие инженера Кипреева» 1967 года из сборника «Воскрешение лиственницы», по словам Варлама Тихоновича, один из лучших и умнейших людей, встретившихся ему на Колыме): «Я чуть не написал рассказ о тебе. Может быть, напишу ещё. ... Фамилия хирурга, который забыл про этап с отморожениями, - Рубанцев. Он одобряет доктора Доктора - одну из самых зловещих колымских фигур, на мой взгляд. Впрочем, Рубанцева я больше вряд ли увижу, я написал про него рассказ “Прокуратор Иудеи” на францевский (так у Шаламова - Е.С.) мотив» [4, 755]. Упомянутый в письме А.А. Рубанцев - заведующий хирургическим отделением Центральной больницы для заключённых в посёлке Дебин, вольнонаёмный, приехал на Колыму после демобилизации [4, 733]. Он-то и описан в шаламовском рассказе «Прокуратор Иудеи» (1965, сборник «Левый берег») под фамилией Кубанцев. Траут, хирург этой больницы, получил в рассказе фамилию Браудэ.
Рассказ Шаламова повествует о том, что «пятого декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года в бухту Нагаево вошёл пароход “КИМ” с человеческим грузом» [5, 197] - три тысячи человек. Все они получили отморожение 3-й - 4-й степени, потому что, когда они подняли бунт, начальство приняло решение при 40-градусном морозе залить трюм водой. Кубанцев «был потрясён зрелищем этих людей, этих страшных ран, которые Кубанцеву в жизни не были ведомы и не снились никогда» [5, 197], он «чувствовал, что теряет выдержку» [5, 198]. Поэтому инициативу в свои руки взял хирург Браудэ. Ни сюжет, ни система персонажей рассказа не имеют ничего общего с рассказом А.Франса «Прокуратор Иудеи» («Le Procurateur de Judee») (впервые опубликован в 1892 году в сборнике новелл «Перламутровый ларец» («L’Etui de nacre»))1. К французскому писателю отсылает заглавие шаламовского рассказа и завершающий абзац: «У Анатоля Франса есть рассказ “Прокуратор Иудеи”. Там Понтий Пилат не может через семнадцать лет вспомнить Христа» [5, 200]. Этот абзац меняет восприятие всего произведения. Становится очевидно, что перед нами не просто описание работы лагерной больницы и даже не только свидетельство трагедии, произошедшей с заключёнными. При описании частного, видимо, одного из многих подобных случаев автор рассказывает нам о трагедии целой страны, в которой стали возможны подобные происшествия, и сопрягает их с библейской и мировой историей.
Collapse )

Лариса Жаравина. Апофатика и катафатика Варлама Шаламова II (окончание)

(начало здесь)

В таком контексте ласково-шутливое напоминание о Боге-ребенке, не научившемся читать, звучит как противовес шаламовскому афоризму «Страшен грамотный человек» (5, 271), ибо последний усвоил, что можно «жить без мяса, без сахару, без одежды, без обуви, а также без чести, без совести, без любви, без долга» (6, 68).
Истинную же цену детскости Шаламов хорошо знал: «И все стерпеть, и все запомнить, / И выйти все-таки детьми <...>» (3, 298). Заметим: «выйти» не людьми, которые «по ночам скрипят зубами», а детьми, упрямыми в утверждении своей внутренней независимости, способными, не жалуясь, испытывая страх и унижение, жить «непроизнесенным словом / И неотправленным письмом» (3, 298-329). Стихи в таком случае - «не просто отраженье / Стихий, погрязших в мелочах», а «заметы детства / С вчерашней болью заодно» (3, 179-180).
Можно утверждать: сам поэт не просто хранил, но лелеял подобные отзвуки детскости в душе. «Беспредельно самоотверженный, беспредельно преданный рыцарь. Настоящий мужчина», - писала в воспоминаниях И. П. Сиротинская. Этой характеристике предшествовали строки: «Маленький беззащитный мальчик, жаждущий тепла, забот, сердечного участия» [17: с. 7], т.е. того, что традиционно связывается с материнским началом. И действительно, отношение писателя к Надежде Александровне, подчинившей себя целиком воле мужа, было по-христиански возвышенным. Так, практически евангельская ситуация возникла во время прощального разговора матери с сыном: «Как Христос, я вымыл ноги / Маме - пыльные с дороги <...>» (3, 427).
Но континуум детства формировали не только воспоминания о матери. Помнился он сам, «впечатлительным подростком» посещавший храм, и после этих воспоминаний с горечью и надеждой писал: «Но тебе уж не проснуться / Снова в детстве, чтобы ты / Вновь сумел сердец коснуться / Правдой детской чистоты. // И в тебе кипит досада / От житейских неудач, / И тебе ругаться надо, / Затаенный пряча плач. // Злою бранью или лаской, / Богохульством иль мольбой - / Лишь бы тронуть эту сказку, / Что сияет над тобой» («В церкви»: 3, 279).
Collapse )

Лариса Жаравина. Апофатика и катафатика Варлама Шаламова - I (окончание)

(начало здесь)

Другое дело, что в этом, как и в других рассказах Шаламова, проявляется не столько субстанциальная, сколько энергийная форма Богообщения. По утверждению С. С. Хоружего, «дискурс энергии строится как дискурс без подлежащего, не именной, а глагольный дискурс» [23: с. 18], т.е. энергия выступает не в роли действующего субъекта (агента),  а в роли самого действия.
Именно поэтому персонажи «Колымских рассказов» в инстинкте самосохранения большей частью не осознавали сакральной векторальности поведенческих импульсов: путь спасения возникает как бы сам собой, через неизвестно как пришедшее решение, угадывался «неведомо как приобретенным инстинктом» (1, 56). Истинный Субъект не обозначается, но по своей метафизической сути неожиданный поведенческий импульс есть не что иное, как синергия, соединение Божественной и человеческой энергий.
Так, Поташников, герой рассказа «Плотники», живет одной надеждой - «переждать мороз живым». Спасение приходит ниоткуда: однажды, стоя перед всемогущим начальством, Поташников «вдруг услышал свой собственный голос», зачисливший его, никогда не державшего в руках инструмента, в плотники (1, 58).  В итоге - два дня в теплой столярной мастерской были обеспечены, а, значит, надежда на жизнь осталась.
Автор «Колымских рассказов» к «двум китам» арестантского мира относил терпение и случай. Но если терпение - удел «лагерного» человека, то счастливый случай, говоря по-пушкински, - «бог изобретатель» [16: т. 3, с. 161]. «Жизнь полна благодетельных случайностей» (1, 207), - считали заключенные, не думая о том, что за «чудом» горячего супа и неожиданными минутами отдыха мог стоять Он, Всеблагой и Всемилостивый. Поэтому нет оснований говорить о богооставленности шаламовских персонажей. «Богу не нужны праведники. Те проживут и без Бога. Богу нужны раскаявшиеся грешники» (5, 303).
Collapse )

Лариса Жаравина. Апофатика и катафатика Варлама Шаламова - I (начало)

Статья опубликована в сборнике "Судьбы русской духовной традиции в отечественной литературе и искусстве ХХ - начала ХХI века». Ред.-сост. А.Л. Казин. СПб, «Петрополис», 2017. Часть 1. Электронная версия - на сайте Русская народная линия.

__________


Апофатика и катафатика Варлама Шаламова

«Сам я лишен религиозного чувства», - демонстративно заявлял Варлам Шаламов [25: т. 4, с. 304][1]. Хорошо известны и другие его, нередко эпатирующие, высказывания: «Я не боюсь покинуть этот мир, хоть я - совершенный безбожник» (5, 348; запись конца 1970-х годов). Знаменателен финал рассказа «Необращенный»: «Положив Евангелие в карман, я думал только об одном: дадут ли мне сегодня ужин» (1, 278). Именно на эту ситуацию ссылается Вяч. Вс. Иванов, утверждая: «И религия ему не по душе» [10: с. 741].  Аналогичная мысль с различной степенью остроты и аргументированности  варьируется практически всеми мемуаристами, знавшими писателя в постколымский период жизни. Так, С. Ю. Неклюдов, хотя и с осторожностью, с оговорками, но все же склоняется к мнению: «У него были особые отношения с религией, он был человек нецерковный, атеистический <...>» [12: с. 21]. Действительно, «особые», но что стоит за подобным определением?
Бесспорно, в восприятии авторской индивидуальности не последнюю роль сыграли крайне пристрастные, большей частью несправедливые воспоминания об отце-священнике, Тихоне Николаевиче, чья молитва, как считал писатель, была «молитвой атеиста» (5, 303). Решительное неприятие властного, не терпящего возражений отца присутствует  в исполненных боли и страсти юношеских заявлениях, воспроизведенных в автобиографическом повествовании «Четвертая Вологда»: «Да, я буду жить, но только не так, как жил ты, а прямо противоположно твоему совету. Ты верил в Бога - я в него верить не буду, давно не верю и никогда не научусь» (4, 142).  В таком контексте вполне объяснимо упрощение данного при крещении имени - не церковный Варлаам, а мирской простонародный Варлам (даже Харлампий, как иногда обращались к нему бывшие колымчане: 6, 198).
Был и еще один момент, на который следует обратить внимание: «В моем детском христианстве животные занимали место впереди людей» (4, 120). Отсюда - резкое отношение к их убийству - будь это охота или забой домашнего скота. В той же «Четвертой Вологде» описывается эпизод, когда  подросток был вынужден под руководством ослепшего отца прирезать умирающего козла. «Вот это охотничье искусство, с которым действовал отец, меня поразило.
Это и есть одна из причин, почему я потерял веру в Бога» (4, 120).
И как тут не вспомнить протопопа Аввакума, через всю жизнь пронесшего воспоминание о том дне, когда он ребенком увидел «у сосѢда скотину умершу, и о той нощи, возставше, пред образом плакався довольно о душе своей, поминая смерть, яко и мнѢ умереть. И с тѢх мѢст обыкохъ по вся нощи молитися» [13: с. 355]. Результаты одного и того же переживания противоположны, но психосемантическая матрица  - однотипна.
Collapse )

Лариса Жаравина. Мистерии финалов у Толстого, Шаламова и Демидова (начало)

Статья опубликована в журнале "Известия Волгоградского государственного педагогического университета", № 3 (126), 2018. Электронная версия - на сайте журнала.

__________


Анагогический смысл открытого финала (от древнерусской агиографии к рассказам Л. Н. Толстого, В. Т. Шаламова, Г. Г. Демидова)

Рассматривается процесс духовного преображения и возвышения персонажей (анагогия) в неординарных ситуациях. Сравнительно-сопоставительный аспект реализован на материале повествовательных форм с «открытым» финалом: древнерусской агиографии, рассказов Л.Н. Толстого, В.Т. Шаламова, Г.Г. Демидова. Делается попытка расширить семантическое поле литературной антропологии за счет акцента на анагогической составляющей характера как духовно-нравственной доминанте.

Тезис А. Блока о «спасительном яде творческих противоречий» [2, т. IV, с. 24] обладает высоким индексом цитируемости не только по отношению к великому поэту. В XX в. приобретшая регламентирующий статус диалектика Гегеля действительно предполагала выделение в творчестве художника, выходящем за пределы теории отражения, тем более официальной идеологии, комплекс противоречий по принципу «за и против». Данная тенденция как методологическая доминанта отчасти сохранилась по сей день. Серийный проект «Русский Путь: pro et contra», осуществляемый по инициативе Русской христианской гуманитарной академии (Санкт-Петербург) и получивший широкую популярность в научных кругах, включает в свой актив более 100 изданий с однотипным названием: «П.А. Флоренский: pro et сontra» (1996), «Петр Чаадаев: pro et сontra» (1998), «М.Ю. Лермонтов: pro et сontra» (2002), «Н.Г. Чернышевский: pro et сontra» (2008) и т. д. Можно не сомневаться: под категорию противоречия будут и в дальнейшем подводиться выдающиеся деятели культуры.
Поэтому во многом закономерно, что, испытывая затруднения в оценке парадоксальной поведенческой модели литературного персонажа, мы делаем акцент на противоречивости характера как универсальном феномене. Однако далеко не всегда такой подход оправдан, даже в случае экстраординарных обстоятельств. Поразительный пример, разрушающий методологические стереотипы, дает «Повесть о житии Варлаама Керетского» (конец XVI - начало XVII в.). Будучи пресвитером в церкви Николы-чудотворца «в Колском граде» и ревностно служа всевышнему, он убил жену, заподозрив ее (по дьявольскому напущению) в измене, но выбрал особую форму покаяния: «изволилъ страдати за грЪх, - еже с мертвым тЪлом по морской пучине с мЪста на мЪсто плавати, дондеже оно мертвое тЪло тлЪнию предастся». При этом беспрестанно «псалмы Давидовы пояше, то бо ему пища бяше» [11, с. 305].
Collapse )

Проект "Богословие после ГУЛАГа"

Хочу обратить внимание на существующий в рамках Института академического изучения восточного христианства (INaSEC) проект Богословие после ГУЛАГа, призванный искать ответы на некоторые вопросы, поставленные прозой Шаламова и условиями, вызвавшими ее к жизни. Ниже о сути проекта на русском профессора теологического и философского факультета Амстердамского свободного университета и директора Института Кати Толстой.
Для интересующихся проблематикой - ее работа на английском "Богословие и теозис после Гулага. Вызов Варлама Шаламова богословской рефлексии в посткоммунистической России" (Theology and Theosis after Gulag. Varlam Shalamov’s Challenge to Theological Reflection in Postcommunist Russia).


Пара слов о «Богословии после ГУЛАГа»

Работа нашего института, INaSEC, имеет целью положить начало совершенно новой области контекстуального междисциплинарного богословия – «Богословию после ГУЛАГа».
Актуальность данного проекта обусловлена необходимостью ответить на вопросы, поставленные опытом ГУЛАГа, и, более широко, советским опытом. Нашим фокусом является, прежде всего, Россия и Русская православная Церковь (РПЦ) Московского Патриархата, так как именно Православие имеет возможность и ресурсы начать переосмысление истории. В будущем мы надеемся на распространение этого богословия на страны ближнего и дальнего зарубежья всего постсоветского пространства, и на то, что оно станет межконфессиональным и межрелигиозным.
Примером нам служит междисциплинарное «Богословие после Освенцима», а также южно-африканское «Богословие после апартеида» и латиноамериканское «Богословие Освобождения». Социо-культурные и исторические контексты этих богословий, однако, сильно отличаются от постсоветской России.

Нашими задачами является:

1. На основании сходств и различий выявить богословские, этические и социальные темы и вопросы, важные для российского контекста. Например, немецкое «Богословие после Освенцима» появилось почти через 25 лет после окончания Второй мировой войны как движение в гуманитарных науках, ставшее ведущим в рефлексии о прошлом и в решении часто крайне сложных, болезненных и деликатных вопросов личной и общественной вины, соучастия и покаяния. «Богословие после Освенцима» смогло помочь изменению общественного сознания благодаря мужеству богословов третьего и четвёртого поколений после Освенцима, не побоявшихся посмотреть в лицо своей семейной истории. Мы учимся у наших немецких коллег этому личному мужеству, а также  академической отваге в постановке крайне сложных богословских вопросов.
Collapse )

Ольга Меерсон. Шаламов, Андрей Синявский и "блатные", 1983

Из статьи Ольги Меерсон "Прогулка с Терцем", опубликованной в эмигрантском журнале "Форум", №3, 1983, Мюнхен, ФРГ.

"Один из серьезных вопросов, которые нам (или Терцу) могут поставить — это сомнение в том, так ли уж был тяжел лагерь времен и порядков 60-х годов как, скажем, лагерь Колымы. Действительно, свидетель Колымы — Шаламов пишет менее «цветисто», более сурово, чем Терц, и он имеет на то достаточные основания. Но есть разница и в отношении:
«Мы самими собой заглушаем этот Голос и говорим: — Помоги! А Он отвечает: — Я с тобой. Я же с тобой. Неужели ты не слышишь?» — Это Терц. Шаламов считает, что человека можно уничтожить совершенно (как личность), и свидетельство его более чем достойно доверия. Но важно и то, что Терц слушает Голос, а Шаламов нет — он полагается лишь на себя. Отсюда, на мой взгляд, разница в отношении к последним подонкам лагеря: блатным. Шаламов законно ненавидит их, потому что они — очередная форма вполне официозного кошмара. Обычно этому противопоставляется «романтика», что, конечно же, несостоятельно и просто негуманно. Но Терц (занимающийся и «блатным литературоведением») противопоставляет этому нечто иное, отношение исключительно религиозное, хотя и выходящее за рамки христианской догматики:
«... Но я ни о чем не догадывался, пока в какой-то вечер не заговорил о разбойнике, распятом вместе с Христом. Не о том, который покаялся, но о втором разбойнике, который, как известно, не поверил в Христа и погиб.
— А вы знаете, — сказал он загадочно, и у меня по спине пробежали мурашки, — и второй разбойник спасен... Да, он тоже спасся... Только об этом никто не знает... — И из всезнающего глаза — слеза...»