Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

ВАРЛАМ ТИХОНОВИЧ ШАЛАМОВ (1907-1982)

Инстинкт самосохранения культуры

Есть обстоятельство, которое делает Шаламова исключительным явлением в писательском мире. Может быть, мой кругозор недостаточно широк, но аналогий не нахожу.
Все прижизненное литературное бытование Шаламова-прозаика шло за пределами страны проживания, по большей части в иноязычной среде и - по большей части - без всякого участия автора, лишенного за "железным занавесом" возможности влиять на свою литературную судьбу. При жизни Шаламова за рубежом вышло тринадцать сборников его прозы на семи языках, из которых только один, и то на французском, которого он не знал, увидел свет непосредственно по его инициативе. Более 110 рассказов и публицистических текстов на восьми языках были напечатаны в разного рода периодике и антологиях, но к нему эти издания, за исключением двух известных мне случаев, не попадали. О его книгах писали ведущие журналы и газеты мира - "Шпигель", "Ньюсуик", нью-йоркское "Книжное обозрение", "Монд", "Фигаро", "Стампа", "Гардиан", "Лос-Анжелес таймс" и т.д., - при том, что сам он имел к этому почти такое же отношение, как в бытность на Колыме. С его книгами полемизировали или солидаризовались такие крупные - и, что важно, имеющие сопоставимый лагерный опыт - фигуры как Примо Леви, Густав Герлинг-Грудзинский, Александр Солженицын, Хорхе Семпрун, но никакого публичного участия в этой полемике он не принимал, да и не мог принимать. На ум приходит только Гомбрович, двадцать пять лет проживший в Аргентине, в испаноязычной среде, писавший на польском и печатавшийся в парижском журнале, но этим сходство и ограничивается - при всей географической отдаленности Гомбрович поддерживал тесные связи с издателем и всегда был в курсе происходящего.
"Колымские рассказы" вышли из-под пера современника, их не облагораживала почтенная патина старины, они не были плодом деятельности какого-то вымершего, но обильно плодоносившего литературного направления, исследование и реконструкция которого входят в круг занятий академической науки, представляющей умершего автора на суде времени, выступающей в его защиту в качестве авторитетного эксперта и своего рода литературного агента. За "Колымскими рассказами" не стояла ни одна институция, кровно заинтересованная в продвижении автора, многие его книги выходили с искаженной фамилией.
К чему я это все говорю? К тому, что случай Шаламова - это химически чистый образец бытования литературного текста как такового, некая "Мария Селеста", дрейфующая без экипажа и порта назначения в жестоких водах мирового литературного процесса, в которых она обречена сгинуть. Какого рода культурные механизмы действуют в таких, вернее, в таком случае? Нет ли у культуры какой-то встроенной программы, которая в отсутствие автора, но в присутствии великого бесхозного текста начинает работать как бы сама по себе, не позволяя своему детищу кануть в забвение, храня его для будущего читателя, которому все равно, каким путем доходят до него книги? Нет ли здесь ответа на радикальное сомнение Шаламова, выраженное в письме Шрейдеру: "Вам надо знать хорошо - прочувствовать всячески, а не только продумать, что стихи - это дар Дьявола, а не Бога ... Антихрист-то и обещал воздаяние на небе, творческое удовлетворение на Земле ... В стихах нет правды, нет жизненной необходимости!"?
Хотя, конечно, во многом Шаламов прав - до личных трагедий художника музам дела нет.


__________


Варлам Шаламов. «У Флора и Лавра. Избранная проза», сборник, 2013, составитель Дмитрий Нич, PDF

Дмитрий Нич, «Московский рассказ. Жизнеописание Варлама Шаламова, 1960-80-е годы», 2011, PDF

Дмитрий Нич, «Конспект послелагерной биографии Варлама Шаламова», 2017, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников», сборник, издание пятое, дополненное, 2014, PDF


«Варлам Шаламов в свидетельствах современников. Материалы к биографии. Дополнительный том», сборник, издание второе, дополненное, 2016, PDF

Валерий Петроченков, «Уроки Варлама Шаламова»

«Варлам Шаламов. Серая зона». Дмитрий Нич - Сергей Бондаренко, беседа на сайте «Уроки истории. XX век»

Джон Глэд, "Поэт Колымы", статья в газете The Washington Post от августа 1982 года

Европеец


__________


НАВИГАТОР ПО БЛОГУ

Владимир Порус. Два сошествия в ад: Андрей Платонов и Варлам Шаламов (окончание)

(начало здесь)

Страдание не очищает, а развращает, придавливает человека до низости, а желание избежать страдания способно сделать его трусом, предателем, омертвить сочувствие к другим людям, испытывающим такие же муки. Конечно, можно сказать, что это из-за безмерности страдания, превышающей защитные свойства души. Достоевскому была неведома запредельность колымского ада, поэтому он еще мог что-то говорить о благотворном воздействии наказания на угодившего в нравственную пропасть человека. Лагерный ад не оставлял такой надежды: «...унижения, издевательства бесконечны. Физические и моральные страдания, пережитые людьми, во много раз больше, чем это удалось видеть Достоевскому»64. Но дело не только в их огромности.
Сущностное - благое - начало человека облечено в культурно-исторические формы. Если оно есть, можно верить и в то, что его устойчивость может быть противовесом насилию над ним. Это вера в то, что можно изуродовать или убить человека, но нельзя изменить его сущность. Есть сила, которая ее поддержит и возродит, если насилию удалось как-то ослабить ее, поставить под сомнение. Эта сила выше индивидуальной судьбы или воли, она властвует над человеком как закон. Таков «категорический императив» Канта, который был поставлен мыслителем из Кенигсберга вровень с законом «звездного неба», т. е. мировым порядком разума и гармонии.
Но ад, в котором побывал и о котором рассказал Шаламов, отменял действие нравственного закона и даже возможность говорить о нем, не впадая в лицемерие. Рассуждения об автономной и суверенной доброй воле, независимой от условий, в которых находится бренное существование, должны были прекратиться за своим полным несоответствием реальности - как внешней, так и внутренней, субъективной. На каторжных приисках Колымы человеческая сущность растворялась в ненадежном существовании, длящемся, лишь пока удается приспособиться к обстоятельствам и подавить личное достоинство.
Collapse )

Платоновская конференция, Москва, 22-24 сентября

ХVI конференция Института философии РАН с регионами России при информационном взаимодействии с Институтом мировой литературы РАН «Проблемы российского самосознания:"народ жить может, но ему нельзя". К 120-летию рождения Андрея Платонова».
Конференция состоится 22-24 сентября 2019 года в Институте философии РАН.

Аннотация пленарного доклада В.Н. Поруса, руководителя Школы философии Национального исследовательского университета – Высшая школа экономики, доктора философских наук:
«Два сошествия в ад: Андрей Платонов и Варлам Шаламов». В «пограничной ситуации» выясняется подлинность человеческого существования, когда нет практического смысла и времени как-то прикрывать ее наготу, а ответ мог бы указать путь к единственно возможной свободе. Это положение экзистенциальной философии преломляется в художественной классике А. Платонова и В. Шаламова. Их герои, кто по доброй воле, кто под давлением чудовищных обстоятельств, побывали в аду, сотворенном людьми. Может ли человек противостоять аду? Что значит быть человеком в нечеловеческих условиях? Делается попытка ответить на эти вопросы, читая повесть «Джан» Андрея Платонова и «Колымские рассказы» Варлама Шаламова.

Другой доклад, который будет прочитан на конференции - Грицаенко Дарья Владимировна, "Андрей Платонов и Варлам Шаламов: два взгляда на XX век"

Владимир Порус. Экзистенциальная антропология после Варлама Шаламова (окончание)

(начало здесь)

Шаламов видел свой долг не в том, чтобы стать свидетелем обвинения преступлений против человечности. Он выполнил другую задачу: вывел ад из потусторонности, приблизил его к повседневности. Ему надо было исследовать не ограниченную какой-то конкретностью причину того, что ад есть вид человеческого общежития, реализуемый, когда отсутствуют к тому препятствия.
Ф.М. Достоевскому была неведома запредельность колымского ада, поэтому он еще мог что-то говорить о благотворном воздействии наказания на угодившего в нравственную пропасть человека. Лагерный колымский ад не оставлял такой надежды.
«Лагерный опыт - целиком отрицательный, до единой минуты. Человек становится только хуже. И не может быть иначе. В лагере есть много такого, чего не должен видеть человек. Но видеть дно жизни - еще не самое страшное. Самое страшное - это когда это самое дно человек начинает - навсегда - чувствовать в своей собственной жизни, когда его моральные мерки заимствуются из лагерного опыта, когда мораль блатарей применяется в вольной жизни» [Шаламов 2013, т. 1, 469].
Ад отменял саму возможность говорить о «нравственном законе», не впадая в лицемерие. Кантовские рассуждения об автономной и суверенной доброй воле, независимой от условий, в которых находится бренное существование, должны были умолкнуть за своим полным несоответствием реальности - как внешней, так и внутренней, субъективной. На каторжных приисках Колымы человеческая сущность растворялась в зыбком существовании, длящемся лишь пока удается приспособиться к обстоятельствам и подавить личное достоинство.
Что до веры в Бога, то и она не гарантирует сохранность души в машине уничтожения. Шаламов отмечал, что люди верующие чаще сохраняли в себе человечность, терпеливей перенося страдания, чем неверующие [Шаламов 2013, т. 6, 279]. Но и религия не спасает от духовной гибели. У себя самого Шаламов - сын священника - не находил религиозного чувства, которое могло бы дать надежду на спасение. Взывать к Богу, попустившему «колымский ад»? Если в аду вообще возможны нравственные суждения - хотя бы до того, как каторга убьет в человеке эту способность, - то согласие с волей Божьей надо бы вслед за Иваном Карамазовым признать безнравственным.
Но если так, если ни вера в Бога, ни априорность нравственного закона не могут быть опорами для сущности человека, то можно ли вообще говорить о каком-то ее онтологическом статусе? Что если этой «сущности» место только в вымышленной философии, не выдерживающей очной ставки с действительностью?
Collapse )

Владимир Порус. Экзистенциальная антропология после Варлама Шаламова (начало)

Статья опубликована в журнале Философские науки, том 62, № 3, 2019. Электронная версия - на сайте журнала.

_________


Экзистенциальная антропология после Варлама Шаламова

В статье показано, что философская антропология претерпевает радикальный концептуальный сдвиг, вызванный трагическим опытом ХХ в. Так, экзистенциальная антропология полагает особый тип коммуникации в «пограничных ситуациях» (К. Ясперс), когда люди раскрываются в своей «подлинности», а рутинные формы приспособления к реальности обесцениваются. В «экзистенциальной коммуникации» проявляется сущность человека как средоточие разумной, здоровой и доброй воли к жизни. Однако «философская вера» в такую сущность подвергается сомнению, если условия существования в «пограничной ситуации» выходят за пределы человеческого. Таковы условия «земного ада», описанного Варламом Шаламовым в «Колымских рассказах». Опыт колымской каторги, осмысленный через художественное восприятие писателя, показал, что философская антропология, если ее понятия выстраиваются на фундаменте априоризма или выносятся в сферу трансцендентного, фальшивит и теряет доверие к себе. Философская антропология, вплавленная в «лагерную прозу» Шаламова, является не отвлеченной концептуальной конструкцией, а частью и продолжением жизненного контекста, от которого не отделима жизненная судьба самого писателя. В онтологических основаниях этой философии нет места вечной и неизменной «человеческой сущности», возводящей человека на вершину бытийной иерархии. «Колымский ад» не разделяет существование и сущность человека и не противопоставляет их, он устанавливает между ними особую связь. Сущность дает о себе знать как раз тогда, когда ад ее опустошает. Она обретает реальность на последнем рубеже сопротивления аду. Эта антропология помещает размышление о человеке вовнутрь «пограничной ситуации», а не ставит его над ней. Если этот опыт будет усвоен, философская антропология не останется прежней. Реальность земного ада будет ее пробным камнем.

Что такое человек? Отвечая на этот «кантовский» вопрос, классическая философская антропология пыталась дать определение «сущности» человека, стоящей за явлениями человеческой жизни и «проступающей» в них. Неклассическая философия человека отсчитывает свое время с тех пор, как ею была осознана культурно-историческая обусловленность искомой «сущности». Сам вопрос о ней осмысливался через взаимодействие философии со специальными науками о человеке в «силовом поле» влияний идеологии и религии, искусства и политики - всего спектра культурных традиций и новаций.
Collapse )

Светлана Неретина. "Ухрония: время отрицательного опыта" (начало)

Статья опубликована в научном сборнике "Поезд Шаламова", М.: Голос, 2017. Электронная версия - на сайте Института филососфии РАН.
"Ухрония" можно перевести как Никогданье, темпоральная кома.

__________


Ухрония: время отрицательного опыта

Не в бревнах, а в ребрах
Церковь моя.
В усмешке недоброй
Лицо бытия...

Наш спор — не духовный
О возрасте книг,
Наш спор — не церковный
О пользе вериг.

Наш спор — о свободе,
О праве дышать...

Варлам Шаламов. Аввакум в Пустозерске

Шаламов затронул нерв ХХ в. Сказать об этом что-то более существенное, важное и емкое, чем он, трудно. Время, особенно то, в которое не жил, которое обозначено пятью буквами — ГУЛАГ — просачивается между пальцами, между предметами в пространстве, между словами. Это, наверное, и есть главное: молчание и ничто, если бы речь шла только о времени. Есть еще выживший и стоящий на могиле этого времени, да и на могиле ли, Шаламов, которого уже почти не знают, да и время то не желается знать, да и было ли оно... Более тридцати лет жил Варлам Тихонович на воле: вставал, ел, пил, писал, разговаривал — что он понимал в этой жизни? Ибо обычный ответ на этот вопрос: «Ничего-то я в этой жизни не понимаю».
Она, жизнь, как-то проживается, даже если мы не будем думать ни о ней, ни о страшной судьбе Шаламова. Ибо надо еще научиться говорить предельно простыми, «голыми», исполняющими функции не только выражения, но самой вещи словами, которые будут идти не поверх письма, а зайдут в самую его суть. Иначе — все понимаемое не понятно. Отсюда проблема: что мы понимаем, когда понимаем? Может быть, есть что-то в его манере писать, что позволит прояснить забвение страшного времени?
Collapse )

Сборник материалов конференции, посвященной 110-летию со дня рождения Шаламова

Содержание сборника XIV международной научной конференции Института философии РАН с регионами России "Проблемы российского самосознания: судьба и мировоззрение В. Шаламова (к 110-летию со дня рождения)» на сайте Института Философии РАН:

Жизнь и судьба: о конференции, посвященной 110-летию со дня рождения В. Т. Шаламова ......... 5

I
Неретина Светлана Сергеевна.
Ухрония: время отрицательного опыта ........... 9

Апресян Рубен Грантович.
Колымский опыт Варлама Шаламова: экспозиция "естественного состояниях" (Заметки) .......... 23

II
Никольский Сергей Анатольевич.
Мировосприятие Варлама Шаламова в мировоззренческой литературной палитре первой трети XX столетия ......... 34

Порус Владимир Натанович.
По ту сторону человеческого? (К 110-летию Варлама Шаламова) ........ 44

Злотникова Татьяна Семёновна.
Испытание и пытка в повседневном опыте русского творца .......... 59

Collapse )

Николай Мурзин. "Шаламовский проект как принципиальная анти-риторика"

Доклад кандидата философских наук Николая Мурзина "Шаламовский проект как принципиальная анти-риторика", сделанный на конференции "Проблемы российского самосознания: судьба и мировоззрение В. Шаламова (к 110-летию со дня рождения)", Институт философии РАН, 15 июня, Москва.





Философское опровержение деклараций Шаламова о радикальной, противопоставленной литературе новизне его прозы.
"Ни одной строки, ни одной фразы в «Колымских рассказах», которая была бы "литературной", – не существует".
"Когда меня спрашивают, что я пишу, я отвечаю: я не пишу воспоминаний. Никаких воспоминаний в "Колымских рассказах" нет. Я не пишу и рассказов – вернее, стараюсь написать не рассказ, а то, что было бы не литературой".

Проблема в том, что лучшее из написанного Шаламовым - именно литература как таковая, продукт отбора и расстановки слов в определеном порядке, которые позволяют говорить о великом художественном достижении, о великой литературе.
Мурзин вписывает парадокс Шаламова в тысячелетнюю традицию самообновления культуры через декларативное отречение от того, что составляет само ее существо.


Константин Павлов-Пинус. 110 лет В.Т. Шаламову. По следам впечатлений от конференции

Статья опубликована в электронном философском журнале Vox / Голос, выпуск 22 (июнь 2017), Институт философии РАН, и выложена на сайте журнала.
Кстати, лагерь - вовсе не "случайная проговорка бытия", лагерь - это хорошо смазанная машина по выделению из бытия его очень определенных и неслучайных сторон; утверждение Шаламова, что "лагерь мироподобен", объясняется тем, что никакого другого мира, кроме лагеря, различающегося внутри его зон режимами содержания, он не знал.

_________


110 лет В.Т. Шаламову. По следам впечатлений от конференции

С 15-го по 18-е июня в Москве, а затем и в Вологде, на родине В.Т. Шаламова, в контексте цикла обсуждений «Проблемы российского самосознания», в режиме повышенной эмоциональности и горячих споров, проходила конференция, нацеленная на осмысление места и значимости В. Шаламова в русской культуре, в мировой истории, в буйных головах российских. Наверное, моё основное впечатление от этих собраний таково: нет более насущного, более современного мыслителя, писателя, наставника, собеседника в конце концов, нежели Варлам Тихонович Шаламов. Весь смысл его лагерной и послелагерной жизни - докричаться до своей страны. И в средоточии его крика - «Остановитесь... Мы не знаем, что такое человек... Мы ничего не смыслим в природе человеческих стай и сообществ!». Люди взгромоздились на груды непродуманных, непромысленных плодов своей интеллектуальной и прочей истории; на горы своих измышлений и фантазий о самих себе и о своих реальных и воображаемых «врагах»; и теперь, с этих мнимых высот, вооруженные «идеями», «программами», «воззваниями» и «заветами» они массами сбиваются в громящие кулаки, в ожидании очередной команды «вперед!». И не важно, внутренний ли голос даст эту команду, или какой новоявленный фюрер, вождь, освободитель. «Не надо ‘вперед’ - предупреждает Шаламов, - за углом может быть хуже». Давайте сначала разберемся с тем, где мы есть... Кто мы? ... Что такое «мы»? Остается ли что-либо от человека в этом усредненном «мы»?... Да и есть ли вообще человеческое?! Не верно ли, что человеческое в человеке - это самая главная, самая коварная иллюзия, категориальная ошибка, источник чудовищных бед?
Вот вопросы, которые обсуждались на круглых столах и в залах собраний.
Кто такой Шаламов? Писатель, поэт, философ, обличитель сталинизма,...?
Он больше всего этого.
Collapse )

Сергей Смирнов. Человек после Освенцима и ГУЛАГа (окончание)

(начало здесь)

Агамбен в анализе точен и справедлив: ни правовая, ни морально-этическая оценка Освенцима и свидетельства о нем, ни эстетическая форма не являются адекватными для свидетельства. Свидетельство доходяги-«-мусульманина», выжившего после лагеря, не может быть описано ни в правовых, ни в морально-нравственных, ни в эстетических, ни в каких категориях, поскольку исчезает предел того, что мы привыкли называть человеческой нормой. Запредельность Освенцима убирает всякие представления о норме и определении человека. Лагерь — то место, где все человеческое, ранее привычное и понятное человеку исчезает, сгорает в печи: «Если мы устанавливаем границу, при пересечении которой человек перестает быть человеком, и люди. оказываются по ту сторону этой границы, это доказывает не столько бесчеловечность людей, сколько неудовлетворительность и абстрактный характер предлагаемой границы»19.
Но после тонкого анализа единственное, что Агамбен может себе позволить, это дать очередное, весьма путаное определение человеку вслед за М. Бланшо. Последний однажды сказал, что «человек — не-разрушаемое, которое может быть бесконечно разрушаемо»20. Процитировав Бланшо, Агамбен пытается поиграть серией похожих метафор, например: «Человек — это тот, кто может пережить человека», понимая всю спорность таких определений. И в итоге фиксирует: «Человек может пережить человека. не потому, что где-то существует человеческая сущность, которую можно разрушить или спасти, а потому, что местонахождение человеческого расколото, потому что место человека — в расколе между живым существом и говорящим, между человеком и не-человеком. Другими словами, место человека — в не-месте человека, в отсутствующей связи между живым существом и логосом. Человек — это самоотсутствующее существо, состоящее исключительно в этом отсутствии и открывающейся через него нестабильности»21.
Игра слов. И отказ человеку в его полноценной возможности присутствия в бытии. Анти-Хайдеггер? Анти-Бахтин?
Но после плача по умершим, после песен и стихов над прахом ушедших, человек, утирая слезы, садится за стол и пытается на чистом листе как-то осмыслить произошедшее. Плач облегчает, но не дает средства понимания. Даже если ты обращаешься к земле, небу, звездам, к воздуху, призывая их в качестве свидетелей, потому что слов у тебя уже давно не хватает.
Поэтому есть и другие примеры свидетельства, показывающие всю условность принятых ранее культурных и художественных границ, правил, жанров. Например, свидетельство выжившего после ГУЛАГа В. Шаламова в «Колымских рассказах»22. Он собой предъявил живое свидетельство, став таковым и дав миру это свидетельство в форме своих рассказов23.
Опыт Шаламова вдвойне поучителен именно потому, что он — не наблюдатель и не писатель. Он — свидетель того опыта, опыта жизни за чертой, жизни в смерти, в этом Ничто. Этот запредельный опыт описать невозможно, но он все же предъявил это свидетельство, потому что не писал, а кричал. Это свидетельство было ясное, оглушительное. Писать об этом опыте так, как ранее писала классическая русская литература, нельзя. Поэтому для В. Шаламова «Доктор Живаго» Б. Пастернака оказался неудачным опытом. Пастернак здесь не мог быть свидетелем. Это крах жанра. Толстовский роман умер24.
Свидетельство В. Шаламова сильно перекликается с опытом П. Леви, хотя, судя по всему, они друг друга не знали*. Что понял В. Шаламов в лагере?
Collapse )